Военное сотрудничество Вашингтона и Сеула дает трещину?

Константин Асмолов

Популистская ловушка президента Ли
Став президентом, демократ Ли Чжэ Мён попал в ловушку популистских обещаний, противоречащих друг другу. С одной стороны, важную роль в его предвыборной программе играло вовлечение Северной Кореи в диалог, ради чего предполагалось свернуть военную активность. То, что Северная Корея отказывает Югу в субъектности и неоднократно заявляла о своем намерении не иметь с Сеулом никаких дел, демократов, похоже, пока не волнует. Они, особенно министр по делам воссоединения Чон Дон Ён, продолжают гнуть свою линию, как если бы на дворе по-прежнему был 2007 год, в котором Чон, тоже будучи министром по делам воссоединения, проводил второй межкорейский саммит между Но Му Хёном и Ким Чен Иром.

С другой стороны, не менее важное и, возможно, более реалистичное обещание заключалось в том, чтобы вернуть Южной Корее оперативный контроль над войсками в мирное время (OPCON) и сделать это в течение пятилетнего срока полномочий президента Ли Чжэ Мёна, который заканчивается в 2030 г.

Ситуация, при которой в критической ситуации южнокорейская армия подчиняется не южнокорейскому президенту, а американскому генералу из так называемого Объединённого командования, неоднократно критиковалась как пережиток неоколониализма, хотя в 1953 году, когда эта система была заведена, её цель скорее заключалась в том, чтобы не дать одержимому президенту Ли Сын Ману подставить Соединённые Штаты, ввязавшись в ещё одну корейскую войну, и потребовать всеобъемлющей помощи.

Однако перед тем, как получить подобный контроль, южнокорейские военные должны продемонстрировать свою компетентность и умение решать комплексные стратегические задачи. Но это нельзя продемонстрировать без проведения широкомасштабных учений.
В результате, с точки зрения военной политики и несмотря на популистскую риторику, президент Ли продолжает идти курсом своего предшественника.

Статистика учений: что скрывается за цифрами
Целью учений позиционировалось укрепление обороноспособности вооружённых сил двух стран в условиях современной войны, а также оценка условий для передачи Сеулу оперативного управления собственными вооружёнными силами в военное время.

В южнокорейских медиа уделялось много внимания тому, что, по сравнению с прошлым годом, в учениях принимает участие столько же военнослужащих (около 19 000), но количество полевых учений сократилось с 51 до 22 (шесть учений на бригадном, десять – на батальонном и шесть – на ротном уровне). В СМИ РК даже подчеркивались разногласия сторон по этому поводу.

Однако здесь южнокорейские СМИ несколько идут против истины, поскольку сравнение идёт не с весенними, а с осенними учениями, которые традиционно имеют больший масштаб. Кроме того, даже на осенних учениях итоговое количество полевых маневров де-факто делилось на две части: половина прошла в рамках учений и считалась их частью, а другая половина была проведена позже. Если же сравнивать весенние учения 2025 и 2026 года, то, наоборот, можно отметить увеличение числа полевых маневров с 16 до 22.

Отличие от времен консерваторов заключается в том, что если в правление Юн Сок Ёля конкретные маневры освещались достаточно активно, равно как и антисеверокорейская риторика генералов, которые посещали воинские части и вдохновляли военнослужащих, то при демократах медийное освещение конкретных деталей снизилось. Отмечалось только то, что «использовались реалистичные сценарии военного времени, отражающие тенденции современной войны».

Однако даже по тем материалам, которые остались в англоязычной печати, видно, что учения носят отнюдь не оборонительный характер: сложно назвать оборонительными учения, посвящённые форсированию рек или захвату стратегических островов.

Кроме того, в учениях была впервые задействована система непрямой противопожарной защиты (IFPC), получившая название американского аналога «Железного купола» для противодействия крылатым ракетам и беспилотным летательным аппаратам, но, по мнению автора, в условиях, когда мир держится на концепции «гарантированного взаимного уничтожения», развитие ПРО, наоборот, усиливает напряжённость, так как создает иллюзию возможности нанести свой удар и пережить ответный.

Что же до основной цели, то, по мнению председателя Объединенного комитета начальников штабов РК Чин Ён Сона, учения весны 2026 г. «подтвердили общую ценность мира и стабильности на Корейском полуострове, разделяемую РК и США, и подняли нашу надежную совместную оборонительную позицию и объединенные оперативные возможности на новый уровень», а также «послужили важной возможностью поддержать текущую подготовку к передаче OPCON». Что это означает, неясно. Обычно такие формулировки скрывают наличие значительного прогресса.

Реакция Севера: жёстко, но предсказуемо
Немудрено, что Северная Корея жёстко отреагировала на факт проведения учений – и так она делает всегда, осуждая их как репетицию вторжения. Ким Ё Чжон, заведующая общим отделом ЦК Трудовой партии Кореи, выступила с жёстким заявлением, указав на то, что учения являются «военной демонстрацией враждебных сил, посягающей на суверенную сферу безопасности КНДР» и, предупредив о «невообразимо ужасных последствиях», если на Юге перейдут черту. В сложившихся условиях КНДР будет постоянно и неоднократно демонстрировать своим противникам свои силы сдерживания войны и их смертоносность.

В рамках указанного тренда в КНДР также прошёл комплекс мер по повышению боеготовности, главным из которых были пуски крылатых ракет с эсминца нового типа и показательные стрельбы из высокоточных крупнокалиберных РСЗО калибра 600-мм (система KN-25), которые фактически позволяют вести огонь баллистическими ракетами малой дальности. Выпущенные ими ракеты преодолели расстояние в более чем 360 км и успешно поразили заданную цель – остров в Японском море.

Ким Чен Ын наблюдал за стрельбами и назвал KN-25 «поистине ужасающим, но привлекательным оружием» (способным иметь ядерную боевую часть), подчеркнув, что ни одно другое тактическое оружие в мире не превосходит её по своим характеристикам.

Кроме того, Ким Чен Ын посетил ряд военных заводов и полигонов. И хотя южнокорейские, западные и даже некоторые российские СМИ уделяли больше внимания его дочери, речь шла о комплексной проверке боеготовности и методических рекомендациях по дальнейшему усилению обороноспособности страны.

Два момента напряжения в военном сотрудничестве Сеула и Вашингтона
Некоторые эксперты считают, что сокращённый масштаб учений был отчасти связан с конфликтом на Большом Ближнем Востоке. Во время крупномасштабной войны учения на ином, гораздо более спокойном участке будут иметь меньшее значение. Однако интересны два важных момента, которые стали определённой точкой напряжения в военном сотрудничестве Сеула и Вашингтона.

Первый касается распространённых слухов о том, что Соединённые Штаты начали перебрасывать на Ближний Восток установки противовоздушной обороны. Об этом пишут как американские СМИ (связанные с демократами), так и правые южнокорейские. Данные объективного контроля также подтверждают прибытие в Южную Корею сверхтяжёлых транспортных самолётов, которые могли бы заниматься перевозкой подобных систем. Речь идёт как о «Патриоте», так и об одиозной американской системе THAAD, размещение которой на южнокорейской территории в 2016 году вызвало резкое ухудшение отношений между Сеулом и Пекином, проявившееся в форме «неформальных санкций», последствия которых ощущаются и по сей день.

Южнокорейцы, как принято считать, выразили некоторое раздражение тем, что подобная переброска произошла без предварительного оповещения южнокорейской стороны. А президент Ли немедленно выступил с заявлением, что для Южной Кореи, которая находится на пятом месте в рейтинге боевой мощи армий мира, это событие никак не снизит обороноспособность страны. Это действительно так, поскольку против северокорейских гиперзвуковых ракет, которые преодолевают расстояние от Пхеньяна до Сеула за минуту, никакая из существующих в Южной Корее систем ПРО/ПВО пока не работает.

Здесь, как представляется, более интересны два других момента. Во-первых, несмотря на то, что в южнокорейских (особенно консервативных) СМИ хватало рассуждений о том, что будет, если Северная Корея вдруг нападёт, это означает, что американские военные планировщики считают вероятность северокорейского вторжения настолько близкой к нулю, что позволяют себе перебросить на Ближний Восток один из ключевых элементов противоракетной обороны. И это действительно так: военные приготовления Северной Кореи вдоль ДМЗ чётко указывают, что там строится глубокая эшелонированная оборона, а не создание коммуникаций для обеспечения наступления. А отказ от парадигмы объединения и признание факта, что на Корейском полуострове существуют два враждебных государства, лишает Пхеньян методологической основы для войны за объединение. Ибо теперь Южная Корея – это отдельное государство, а не часть Севера, которую контролируют западные марионетки.

Второй момент касается требований Трампа о возможной южнокорейской помощи в ходе войны на Большом Ближнем Востоке. 15 марта в своей соцсети Трамп озвучил призыв к союзникам, включая Южную Корею, оказать помощь в обеспечении судоходства в Ормузском проливе. И это поставило Сеул в довольно сложное положение. С одной стороны, не очень понятно, имеет ли приватное заявление президента США характер официальной просьбы: Минобороны и МИД Республики Корея также заявили о том, что никаких официальных требований им не поступало. С другой стороны, Трамп довольно часто мешает позицию президента и позицию человека и общается при помощи намёков, которые в случае чего можно дезавуировать.

Южной Корее, с одной стороны, не стоит ссориться с союзником, а с другой – какие-то меры принимать надо, потому что она очень сильно зависит от ближневосточной нефти, и признаки серьёзного топливного кризиса в стране уже наблюдаются. Кроме того, Сеулу явно не очень хочется радикально портить отношения с Тегераном. И хотя после того, как большинство союзников проигнорировали намёк, 17 марта Трамп написал в соцсетях, что подобная помощь уже не нужна, не очень понятно, является ли эта позиция окончательной.

В целом, Южная Корея не раз отправляла войска за рубеж по американской просьбе. Достаточно вспомнить контингент в Ираке, который был отправлен туда при президенте Но Му Хёне, несмотря на его репутацию демократа, не гнушавшегося выступать с прямыми антиамериканскими заявлениями. Кроме того, на Ближнем Востоке существует контингент «Чхонхэ», который формально борется с пиратами и который в 2020 году уже расширял свою сферу оперативной деятельности на фоне событий, связанных с убийством генерала Касема Сулеймани. Поэтому возможности для помощи у Южной Кореи есть. Но желание подставлять своих военнослужащих под иранские дроны, похоже, отсутствует.

Союз без крайностей
Если подводить итог, то контекст вокруг совместных учений США и Республики Корея, с одной стороны, показывает, что в целом Сеул остаётся в фарватере политики Вашингтона и вряд ли будет принимать решения, радикально противоречащие воле Дональда Трампа. Иное дело, что ради ориентированного на внутреннюю аудиторию популистского образа Ли Чжэ Мёна многое будет подаваться в рамках релевантной риторики. Поэтому, анализируя военное сотрудничество Сеула и Вашингтона, стоит избегать крайностей – как представляя Сеул абсолютно послушным союзником, так и преувеличивая напряжённость в этих отношениях, делая из Ли Чжэ Мёна левого политика, который сопротивляется воле США.