Японский комитет по иностранным инвестициям: подчинение инвестиционной политики соображениям безопасности

Подготовлено в рамках Конкурса молодых востоковедов

Дмитрий Войтович

Однако заголовки, объявившие о появлении «японского CFIUS», несколько преувеличивают новизну шага. Проверку иностранных вложений в чувствительных секторах, таких как атомная энергетика и авиастроение, Япония вела и прежде. Для этого существовал порядок предварительных уведомлений: потенциальный инвестор извещал профильное ведомство и Минфин, которые принимали решение, при необходимости запрашивая мнения других министерств. Появление КИИ лишь сводит рассредоточенную процедуру согласования в единый орган, где помимо финансового регулятора изначально представлены структуры безопасности. Перемена скорее организационная, но отчетливо демонстрирующая меняющийся подход Токио к иностранным инвестициям в японскую экономику.

Самое существенное в новом устройстве – то, какие именно ведомства поставлены во главе. Сопредседательство Секретариата национальной безопасности наравне с Минфином и включение Министерства обороны в число основных участников означают, что соображения безопасности встроены в процедуру рассмотрения входящих инвестиций изначально, а не возникают в исключительных случаях. Ровно эту логику воплощает и американский прообраз. Состав КИИ прямо свидетельствует о том, что допуск капитала теперь определяется в логике безопасности, с присущими ей закрытостью и простором для усмотрения, менее предсказуемыми для инвестора, чем прежняя отраслевая экспертиза. Япония тем самым следует общемировой тенденции, в которой экономическая политика всё теснее срастается с повесткой национальной безопасности.

О масштабе сдвига японской экономической политики в сторону секьюритизации говорят и цифры. Реформа 2019 года добавила в перечень ИТ и телеком, а порог уведомления о покупке акций снизила с 10 % до 1 %. С тех пор к «ключевым секторам» отнесена уже четверть публичных компаний Японии, а число ежегодных уведомлений приблизилось к трём тысячам. Новый режим распространяет контроль на непрямые приобретения через зарубежные структуры и наделяет правительство правом вмешиваться постфактум.

Это внутреннее ужесточение шло рука об руку с внешнеполитическим. Ещё в 2023 году Токио вслед за Вашингтоном ограничил экспорт оборудования для производства передовых полупроводников – мера была оформлена как односторонняя и формально ни против кого не направленная, но по содержанию совпадала с американскими ограничениями против китайской чиповой отрасли. Тогда речь шла о контроле над вывозом технологий, теперь – о контроле над ввозом капитала. В обоих случаях Япония двигалась в фарватере американской политики экономической безопасности, перенимая её инструменты и встраивая их в собственное законодательство.

На противодействие кому именно направлено учреждение нового комитета в документах и в этот раз не называется. Формально механизм не нацелен на какую-либо конкретную страну, но направленность его очевидна: и оборот про «отдельные иностранные инвестиции, сопряжённые с рисками для безопасности», и упоминания об «утечке критических технологий» указывают на то, что главной угрозой безопасности страны, в том числе экономической, Токио продолжает видеть Пекин. Можно предположить, что адресата не называют намеренно: так Япония добивается ограничения китайского капитала, избегая прямого указания и связанных с ним политических издержек. Стоит, впрочем, оговориться, что подобные фильтры существуют сегодня у большинства крупных экономик, и КНР здесь не исключение. Своеобразие японского случая здесь не в самом наличии барьера, а в том, по чьему образцу он выстроен.

Этот образец заслуживает отдельного внимания, поскольку история его недавнего применения весьма парадоксальна для японской стороны. В 2024–2025 годах именно CFIUS служил основным препятствием для покупки американской U.S. Steel японской Nippon Steel: компания ключевого союзника не была допущена на рынок США тем самым инструментом, который Токио теперь воспроизводит у себя. Столкнувшись с асимметрией союзнических отношений напрямую, Япония ответила не возражением, а заимствованием. В этом эпизоде различима более общая закономерность: обеспечение «экономической безопасности» в 2020-е годы все чаще используется как штатный инструмент геополитического соперничества. Оговорка о взаимности уместна и тут: ограничительные режимы выстраивают обе стороны, и у Пекина они свои. Однако именно блок во главе с США сделал такие ограничения ключевым средством конкуренции. Неудивительно, что в Токио сделали из этого характерный вывод: союз с Вашингтоном предполагает не только следование его правилам, но и освоение его инструментов.

У нового комитета есть и архитектор. Создание японского аналога CFIUS было одним из пунктов программы экономической безопасности, с которой Санаэ Такаити шла на выборы руководителя ЛДП осенью прошлого года. Появление комитета говорит о выбранной стратегии японского политического руководства: Токио проводит курс на размежевание с Китаем целенаправленно, своими руками выстраивая соответствующие институты. У этой персонализации есть и обратная сторона. Жёсткость ограничительного режима во многом завязана на политическое положение самой Такаити, известной в качестве одного из главных экономических «ястребов» в составе ЛДП, и созданный под её повестку механизм способен со временем как сохранить породивший его запал, так и смягчиться при следующем кабинете.

В учреждении комитета стоит видеть и продолжение более глубокой перемены в японской политике. Послевоенная японская дипломатия долгое время держалась принципа сэйкэйбунри (政経分離) – разделения политики и экономики, позволявшего поддерживать активную торговлю с Китаем независимо от состояния двусторонних отношений. Именно это разделение десятилетиями обеспечивало устойчивость японо-китайских экономических связей. Создание КИИ – очередное свидетельство того, что от него мало что осталось: всё больше решений Токио в отношении Пекина продиктовано соображениями геополитического соперничества, а не коммерческой целесообразности. Экономика и политика, которые японская стратегия так долго стремилась развести, на китайском направлении всё теснее смыкаются.

Говоря о вероятных последствиях создания КИИ, стоит ожидать, что появление этого института ознаменует возведение более высокого и централизованного барьера для китайских стратегических инвестиций в японский технологический сектор, а значит – дополнительный стимул для Пекина разворачивать потоки в сторону более открытых юрисдикций. Само по себе появление еще одного межведомственного органа в Токио мало меняет стратегический расклад, но оно показательно как элемент общего процесса: круг экономик, возводящих нерыночные барьеры по соображениям безопасности, в том числе руководствуясь блоковым принципом, расширяется, разрушая единое инвестиционное пространство. Для Китая и других стран вне западного блока такая политика создает среду, в которой опора на собственный технологический потенциал и на связи с партнёрами по Глобальному Югу диктуется трезвым расчетом, а не политическим выбором.

В итоге самым интересным элементом этой истории остаётся исходный парадокс: союзник США берёт на вооружение инструмент, который ещё недавно был обращён против него самого. Это многое говорит и о природе отношений внутри западного лагеря, выстроенных по принципу иерархии, и о состоянии мирового инвестиционного порядка, который всё заметнее расходится по блоковым швам. Значение Японского комитета по иностранным инвестициям определяется прежде всего тем, на что указывает этот шаг. Этот частный эпизод стоит рассматривать как символ более широкой тенденции: подобные барьеры в ближайшие годы будут множиться, а пространство для внеблоковой экономической стратегии – сужаться.