Внешнеполитические дискурсы России и Китая: точки пересечения и расхождения

Светлана Кривохиж

В последние годы наблюдается важная трансформация формата взаимодействия аналитических центров России и Китая – совместные мероприятия все чаще выполняют функцию публичной дипломатии. Если ранее конференции и симпозиумы носили преимущественно академический характер, то современные площадки работают не только на обмен знаниями, но и на внешнее позиционирование. Они транслируют схожие нарративы и тем самым формируют видимый образ стратегического партнерства для международной аудитории. Эксперты не только встречаются в рамках совместных мероприятий, но и создают совместные аналитические продукты, также доступные для широкой аудитории. Регулярные обзоры и тематические доклады демонстрируют попытки синхронизации экспертных позиций, хотя различия в институциональных траекториях и методологических традициях влияют на то, как в них расставляются акценты. Выявление этих точек пересечений и расхождений в экспертном дискурсе позволяет понять специфику российско-китайского стратегического партнерства на экспертно-дискурсивном уровне.

Если обратиться к идеям, которые транслируют российские и китайские эксперты в аналитических материалах, можно обнаружить устойчивый терминологический каркас, формирующий основу совместной дискурсивной повестки. В его центре находятся такие понятия как «многополярность», «многосторонность», «суверенное равенство», «неделимая безопасность» и «государство-цивилизация». Обе стороны регулярно используют их для критики западного универсализма и обоснования альтернативной архитектуры международных отношений, однако нюансы использования каждого термина варьируются в зависимости от национальной специфики. Например:

● В китайском дискурсе многополярность чаще формулируется как «инклюзивная многополярность», неразрывно связанная с экономическим развитием и инфраструктурной связанностью. В российской аналитике многополярность скорее «суверенная» с акцентом на политическом равноправии центров силы и защите от внешнего доминирования.

● Принцип многосторонности в Китае транслируется через формулу «подлинного мультилатерализма», предполагающего равное участие всех стран в разработке общих правил. В российском дискурсе многосторонность увязывается с преодолением «кризиса порядка, основанного на правилах», который воспринимается как инструмент выборочного применения норм в интересах одного блока.

● Принцип неделимой безопасности, который обе стороны понимают как недопустимость укрепления собственной безопасности за счет других, в китайском экспертном дискурсе интегрирован в более широкую концепцию «общей, комплексной, кооперативной и устойчивой безопасности» Глобальной инициативы по безопасности, где акцент смещен на невоенные угрозы, взаимосвязь развития и стабильности, а также расширение сотрудничества в области климата и здравоохранения. В российском же экспертном дискурсе термин чаще применяется к евроатлантическому контексту, в частности, акцент делается на географической близости военно-политических альянсов, «красных линиях» и гарантиях невмешательства на постсоветском пространстве.

● Наконец, идея «государства-цивилизации» также имеет свою специфику акцентов: в России через нее подчеркивается уникальность исторического пути и необходимость защищать традиционные ценности, в Китае же она трансформируется в концепт «цивилизационного разнообразия», отрицающий универсальность или превосходство любой модели модернизации, а также утверждающий равное право всех культур на собственный путь развития.

Таким образом, несмотря на общую терминологическую базу, контекст применения и смысловое наполнение этих концептов имеет свои нюансы, продиктованные различиями в стратегических приоритетах двух стран.

● Более кардинальные различия в дискурсах заметны в обсуждениях подходов к сотрудничеству с третьими странами. Российская повестка выстраивается вокруг идеи «Большой Евразии», предполагающей формирование регионально-пространственного интеграционного блока с довольно четкими географическими и институциональными контурами. Китайская модель избегает жесткой территориальной привязки, опираясь на сетевую логику «Пояса и пути» и концепцию «сообщества единой судьбы человечества», в рамках которых влияние должно проецироваться через логистические хабы, технологические стандарты и экономическую взаимозависимость, а не через контроль над пространством. Кроме того, евразийское пространство в китайском экспертном дискурсе все чаще фигурирует под наименованием «Азия-Европа», что также сигнализирует о некотором дистанцировании от классической евразийской риторики.

● Разные подходы прослеживаются и в позициях по реформе ООН. В центре внимания российских экспертов чаще оказывается идея сохранения и укрепления права вето в Совете Безопасности как гарантии суверенного равенства великих держав, а китайские аналитики смещают фокус на повышение представительности Глобального Юга в органах глобального управления, рассматривая реформу ООН прежде всего как задачу демографического и экономического перераспределения влияния.

● Наконец, критика западного универсализма также ведется с разных позиций: российская риторика носит скорее оборонительный характер, противопоставляя либеральным нормам консервативный традиционализм, тогда как китайская повестка продвигает идею о том, что любая цивилизация вправе выбирать инструменты развития без внешнего морального арбитража.

Таким образом, самые значительные расхождения в дискурсах касаются не целей, которые страны ставят перед собой для создания более справедливой международной системы, а скорее инструментов достижения этих целей. Для российских экспертов главным инструментом является институциональная фиксация баланса сил, в то время как Китай стремится создать разветвленные сети развития и влияния.

Представляется, что эти различия закономерно вытекают из того, как стороны диагностируют причины текущего состояния международной системы. Тут важно отметить, что, конечно, обе стороны так или иначе обсуждают все аспекты кризиса международной системы (политические, экономические и т. д.), разница скорее в иерархии этих аспектов.

Так, в российской аналитике в качестве корня проблем в первую очередь отмечается сохранение однополярной архитектуры после холодной войны, гегемонистских амбициях одного центра и системных двойных стандартах. Среди ключевых событий, запустивших трансформацию, чаще всего упоминаются расширение НАТО, серия «цветных революций» и масштабное санкционное давление. Современная система международных отношений оценивается как состояние неопределенности, так как старые правила утратили легитимность, а новые еще не сформированы, что создает потенциал для хаоса. В качестве ответа предлагается формировать альтернативные платформы (БРИКС+, ШОС, ЕАЭС), проводить дедолларизацию и углублять регионализацию. В китайской аналитике проблема современной международной системы больше связана с исчерпанием либеральной глобализации, системным неравенством в распределении благ и доступа к технологиям. В качестве важных поворотных точек отмечаются финансовый кризис 2008 года, торговые войны и пандемия, продемонстрировавшие уязвимость глобальных цепочек. Текущий этап характеризуется не хаосом, а скорее переломным моментом и временем масштабных перемен, так как экономический и демографический рост Глобального Юга создает объективные предпосылки для перераспределения влияния. Инструментарий выхода из кризиса опирается на логику «регионализма развития», инфраструктурной связности, зеленом и цифровом переходах, а также создании новых финансовых институтов. Таким образом, можно наблюдать, что китайские и российские эксперты сходятся в признании кризиса либерального порядка, а нюансы связаны скорее с причинами его возникновения и возможными механизмами его преодоления.

Точки пересечений и расхождений дискурсов, приведенные в качестве примеров, хорошо отражают разницу в современных внешнеполитических приоритетах и историко-географической специфике двух стран. Представляется, однако, что эта асимметрия не является препятствием, а, напротив, создает пространство для формирования взаимодополняющей экспертной повестки. Китайский фокус на вопросах развития и связанности логично дополняется российским вниманием к военно-политическим гарантиям и балансу сил. Вместе эти подходы формируют более объемную картину современных международных отношений и подсвечивают важность разных аспектов формирующегося мирового порядка.