1 июня 2026 года китайская береговая охрана объявила о «правоохранительном патрулировании» в водах к востоку от Тайваня. Повод был выбран не случайно: Япония и Филиппины готовились к переговорам о делимитации исключительной экономической зоны и континентального шельфа, а Пекин представил этот процесс как затрагивающий воды у «китайского острова Тайвань». Тайбэй зафиксировал два китайских судна к юго-востоку от острова Ланью вне закрытых вод. Но за несколько дней эпизод перестал быть единичным.
У контролируемых Тайванем островов Пратас возникло новое противостояние береговых охран, рядом с китайским кораблем появилось океанографическое исследовательское судно, а 7 июня четыре китайских государственных судна, включая три корабля береговой охраны, вошли в ограниченную зону примерно в 30 морских милях к юго-западу от южной оконечности Тайваня. Тайвань направил семь кораблей и заявил об их вытеснении. 8 июня министр обороны Веллингтон Ку назвал происходящее провокацией и когнитивной войной: Китай, по его словам, пытается набросить на восточные воды Тайваня «большую паутину».
Эта «паутина» и есть предмет анализа. Вокруг Тайваня действует не только Народно-освободительная армия Китая, хотя ее корабли и самолеты стали почти ежедневным фоном кризиса. Все заметнее другой механизм — административное наступление на море, осуществляемое силами береговой охраны, исследовательских судов, правовых формул и публичных предупреждений. Китайская береговая охрана постепенно становится инструментом производства юрисдикции: она не просто присутствует в спорном пространстве, а действует так, будто китайская юрисдикция там уже существует и требует лишь технического исполнения.
«Серая зона» здесь не метафора неопределенности, а способ стратегического принуждения ниже порога войны. Давление распределяется между патрулями, административными процедурами, картографией, научными рейсами, радиообменом, дипломатическими заявлениями и информационными операциями. В такой логике важен не решающий удар, а повторение. Если первый заход корабля вызывает тревогу, второй — протест, третий — дежурную реакцию, а десятый — рабочую процедуру сопровождения, то политический эффект уже достигнут: исключительное начинает восприниматься как обычное.
Береговая охрана подходит для такой стратегии точнее, чем военно-морской флот. Военный корабль немедленно повышает уровень кризиса, корабль береговой охраны допускает правовую маскировку. Он может требовать покинуть район, преследовать судно, блокировать проход и оставаться в регистре «правоохранительной деятельности». Закон КНР о береговой охране, вступивший в силу в 2021 году, закрепил эту двойственность: полномочия распространяются на «морские районы под юрисдикцией Китая», но сам контур таких районов остается политически спорным. Закон допускает проверку иностранных судов, преследование, принудительное вытеснение и, при определенных условиях, применение оружия. Для Пекина это юридическое оформление защиты суверенитета и морских прав. Для соседних государств и Тайваня — попытка перенести китайское внутреннее право на пространства, чей статус оспаривается. Масштаб флота усиливает эту практику: по опубликованным оценкам, у китайской береговой охраны более 150 океанских судов и свыше 400 меньших кораблей.
Тайваньский кейс июня 2026 года важен потому, что в нем соединились география, право и административная практика. Патрулирование к востоку от Тайваня выводит китайское давление за пределы привычной логики пролива: восточное направление связано с Филиппинским морем, первой островной цепью и возможной ролью Японии, Филиппин и США в случае кризиса. Китай привязал операцию не к внутреннему тайваньскому сюжету, а к переговорам Токио и Манилы, заявив, что без учета китайской позиции нельзя обсуждать даже те пространства, где Тайвань выступает не субъектом переговоров, а объектом китайской претензии. Радиообмен, формулы о «водах под китайской юрисдикцией» и требование не мешать «официальным обязанностям» создают язык уже установленной власти.
Пратас добавляют к этой схеме южнокитайское измерение. Атолл расположен более чем в 400 километрах от Тайваня, ближе к Гонконгу, не имеет гражданского населения и охраняется преимущественно тайваньской береговой охраной. Поэтому он уязвим не только военно, но и административно: там легче проверить, насколько Тайбэй готов отвечать на действия китайских правоохранительных структур без немедленного вовлечения армии. 5 июня тайваньская сторона заявила, что китайский корабль вошел в ограниченные воды Пратас, ускорившись и резко изменив курс, несмотря на предупреждения. 6 июня рядом с китайским кораблем береговой охраны действовало океанографическое исследовательское судно. Исследовательское судно не выглядит как инструмент принуждения, но оно собирает данные, закрепляет маршруты и переводит спор о суверенитете в режим «практического освоения» акватории.
Долгосрочный фон показывает, что береговая охрана не заменяет военное давление, а дополняет его. По данным тайваньского оборонного ведомства, 4 июня 2026 года вокруг острова были зафиксированы 32 самолета НОАК, 10 кораблей ВМС НОАК и 5 официальных китайских судов; 25 самолетов пересекли срединную линию пролива и вошли в северную, центральную, юго-западную и восточную зоны ADIZ Тайваня. В оценках CSIS (внесен в перечень нежелательных организаций на территории России) указывается, что в 2025 году китайские самолеты совершили 3764 входа в фактическую ADIZ Тайваня, что на 22,4 % больше, чем в 2024 году. С мая 2024 по декабрь 2025 года среднемесячное число таких входов достигло 319, на 129 % выше среднего уровня периода с января 2022 по апрель 2024 года. В морской сфере с мая 2024 года вокруг Тайваня фиксировалось в среднем 221 судно ВМС НОАК в месяц против 156 в предшествующий период. Категория «официальных судов», куда входят корабли береговой охраны и другие правоохранительные структуры, с 2024 года стабилизировалась примерно на уровне 24 судов в месяц. Это уже не серия всплесков, а новая плотность присутствия.
Южно-Китайское море показывает, как такая плотность превращается в политический результат. На рифе Скарборо, у Второй отмели Томаса, банки Сабина, банки Вангард и в районе Луконских отмелей Китай годами отрабатывал модель, при которой претензия поддерживается не только дипломатической нотой, но и физическим графиком дежурства. По оценкам AMTI/CSIS (внесен в перечень нежелательных организаций на территории России), в 2025 году китайская береговая охрана накопила 2183 судо-дня патрулирования в шести спорных районах против 1939 в 2024 году. На Скарборо показатель вырос с 516 до 1099 судо-дней, а присутствие фиксировалось 352 дня из 365. Это не простая активность, а перераспределение административного ресурса: Китай концентрирует патрули там, где хочет быстрее изменить практическое соотношение контроля.
В этой модели насилие может быть ограниченным, но принуждение остается реальным. Маневрирование на опасной дистанции, блокирование снабжения, постановка буев и сопровождение исследовательских судов не выглядят как война. Но именно поэтому такие действия труднее сдерживать. Если Филиппины или Тайвань отвечают военным кораблем на корабль береговой охраны, Пекин получает аргумент о «милитаризации» ситуации. Если ответ ограничивается протестом и сопровождением, китайское присутствие получает еще один день практической нормализации.
Одностороннее объяснение было бы слишком простым. С точки зрения Пекина, действия береговой охраны — защита территориальной целостности, суверенитета и морских прав в условиях, когда Тайвань, Япония, Филиппины и США, по китайской логике, размывают принцип «одного Китая» и втягивают регион во внешнее сдерживание КНР. Тайбэй заинтересован в интернационализации угрозы, потому что вовлечение партнеров повышает цену одностороннего давления. Не всякое патрулирование означает подготовку к войне; часть действий Пекина может быть рассчитана на демонстрацию позиции и разведку реакции.
Но ограниченность каждого отдельного эпизода не отменяет глубины процесса. Стратегическое значение имеет не намерение начать войну завтра, а способность менять правила поведения без войны. Когда китайский корабль береговой охраны требует от тайваньского судна не вмешиваться в «официальные обязанности», спор идет уже не о маршруте. Он идет о том, кто имеет право отдавать распоряжения и чей язык становится рабочим языком моря. Именно здесь рождается административный суверенитет: не в декларации, а в повторяемой процедуре.
Региональные последствия выходят далеко за рамки пролива. Восточные воды Тайваня связаны с японскими юго-западными островами, севером Филиппин, Лусонским проливом и маршрутом возможного доступа союзников США к району кризиса. Если китайская береговая охрана закрепляет там регулярное присутствие, меняется не только тайваньская безопасность, но и архитектура первой островной цепи. Для Японии это вопрос южного фланга; для Манилы — продолжение давления, знакомого по Южно-Китайскому морю; для США — проблема реакции на действия ниже очевидного порога вооруженного нападения.
Активность китайской береговой охраны вокруг Тайваня нельзя рассматривать как второстепенное приложение к военной мощи НОАК. Это самостоятельный инструмент изменения морского статус-кво, действующий в связке с авиацией, флотом, исследовательскими судами, внутренним правом и информационным давлением. Его сила заключается в медленности. Он не требует блокады, чтобы сузить свободу маневра Тайваня; не требует боя, чтобы изменить ожидания; не требует международного признания, чтобы обращаться со спорным пространством как с подконтрольным. Опасность этой стратегии состоит не в неизбежности немедленного конфликта, а в постепенном снижении порога допустимого давления.
Автор: Графин Александр Дмитриевич, Санкт-Петербургский государственный университет.