Мария Захарова

Лидирующие позиции Южной Кореи в мировом производстве полупроводников, аккумуляторов для электромобилей и нефтехимической продукции на 95 % зависят от импорта редкоземельных элементов и иных критически важных минералов, необходимых для этих производств. Подавляющая часть этого сырья поступает из Китая, что создает, по мнению Сеула, чрезмерную зависимость. Еще в 2023 г., в соответствии с озвученным правительством Южной Кореи планом, было намечено сократить к 2030 г. долю Китая в поставках лития, никеля, кобальта, марганца, графита и пяти видов редкоземельных элементов с 80 % до 50 %. Это не решило бы проблему зависимости принципиально, но ослабило бы ее.

5 февраля 2026 г. Министерство торговли, промышленности и энергетики Южной Кореи обнародовало «Комплексный план по обеспечению цепочек поставок редкоземельных элементов». Документ отражает стремление Южной Кореи укрепить конкурентоспособность национальных высокотехнологичных отраслей через формирование устойчивых цепочек поставок ключевых минералов и диверсификацию стран-поставщиков.

В Плане обозначены следующие задачи:
– усовершенствование системы мониторинга импорта и экспорта и увеличение стратегических запасов критически важных материалов, проработка стратегии раннего реагирования на перебои в поставках;
– диверсификация источников поставок, увеличение государственной поддержки зарубежных проектов добычи и заключение долгосрочных контрактов с новыми зарубежными поставщиками;
– развитие национальных производственных мощностей и технологий разделения, очистки, переработки и повторного использования редкоземельных элементов.

В Плане также особо подчеркивается необходимость тесного сотрудничества с Китаем в вопросах обеспечения южнокорейских компаний соответствующим сырьем. В частности, предлагается создание горячей линии и совместного с КНР комитета, который будет заниматься данными вопросами.

Современные реалии таковы, что резкая переориентация в поставках сырья приведет к неизбежному обвалу в новейших отраслях южнокорейской экономики. Поэтому южнокорейская сторона пытается смягчить процесс постепенного уменьшения доли Китая в области поставок критически важных элементов, чтобы избежать ответных мер со стороны КНР.

Вместе с тем, в силу геополитической ориентации на США и союзнических отношений в сфере обороны и безопасности Сеул вынужден учитывать запросы администрации Д. Трампа по сворачиванию связей с Китаем в высоких технологиях и участвовать в формировании конкурирующих с Китаем альтернативных цепочек поставок под эгидой США. Так, Южная Корея принимает участие в американском проекте Партнерства по безопасности минералов (The Minerals Security Partnership), которое направлено на развитие разнообразных и устойчивых цепочек поставок лития, кобальта, никеля, марганца, графита, редкоземельных элементов и меди, которые наиболее востребованы в сфере высоких технологий, обороны, энергетики и промышленности.

4 февраля 2026 г. в Вашингтоне состоялась министерская встреча по критически важным минералам с участием представителей 54 стран. В ней принял участие министр иностранных дел Южной Кореи. По итогам встречи были подписаны соглашения и меморандумы о взаимопонимании по критически важным материалам, США выразили готовность оказать финансовую поддержку стратегическим проектам в области минеральных ресурсов. Объявлено о запуске Форума по геостратегическому взаимодействию в сфере ресурсов (FORGE), в котором Южная Корея будет председательствовать до июня 2026 г.

В целом нынешнюю южнокорейскую позицию в области критически важных минералов можно охарактеризовать как попытки балансировать между обязательствами, вытекающими из союза с США, и необходимостью сохранения устоявшегося экономического сотрудничества с Китаем.

Яна Лексютина

В китайских политических и экспертных кругах осознание изменившегося характера американо-китайских отношений – с сотрудничества на конкуренцию – стало происходить только с весны 2018 г., когда администрация Д. Трампа развернула торговую и технологическую войну против Китая. До этого США воспринимались Пекином как самый важный внешнеполитический партнер, значимый торгово-экономический партнер, мировой лидер, отношения с которым можно строить на основе выдвинутой Си Цзиньпином концепции «нового типа отношений между великими державами». Тогда в китайской экспертной и медийной среде преобладали дружественные в отношении США настроения, сильно контрастирующие с нынешней резкой, открыто артикулируемой и наступательной антиамериканской риторикой.

Что касается реагирования официального Пекина на недружественную политику и действия Вашингтона, на современном этапе оно принимает несколько основных форм:
1. Публичное осуждение действий США (как, например, в недавней ситуации с Венесуэлой), попытки генерирования широкой международной поддержки (среди стран Глобального Юга) позиции Китая в вопросах осуждения действий США, проведение информационных кампаний, направленных на демонизацию США и подрыв их «морального лидерства» в глазах мирового сообщества (китайская сторона акцентирует неспособность США осуществлять мировое лидерство, возрождение доктрины Монро и т. п.).

2. Принятие зеркальных, симметричных санкций или иных мер, которые могут нанести сопоставимый вред США. А именно, в ходе продолжающейся с 2018 г. торговой войны в ответ на вводимые США пошлины на китайские товары Пекин вводит эквивалентные пошлины на американскую продукцию. В 2025 г., когда с февраля по начало мая Д. Трамп осуществил так называемое «тарифное ралли», когда угрозы введения американских пошлин затронули все без исключения страны мира, Китай стал одной из немногих стран, которые не поддались тарифному шантажу Трампа и ввели ответные ограничительные меры в отношении американских товаров, и единственной страной, которая пошла на эскалацию торговой войны, результатом чего стало доведение пошлин до 125 %.
Другой недавний пример зеркального ответа – объявление Пекином о введении в октябре 2025 г. симметричных портовых сборов для американских судов в ответ на заявленное Вашингтоном ранее введение дополнительных портовых сборов для китайских судов.
Фактически, на каждые ограничительные меры Вашингтона Пекин отвечает незамедлительно и симметрично.

3. Разработка правового и регуляторного инструментария, позволяющего на системной основе вводить болезненные для США (и в целом, для китайских оппонентов) санкции и ограничительные меры, контролировать и оказывать влияние на глобальные цепочки поставок. В первую очередь это разработка инструментария введения и применения санкций. Так, в 2020 г. в Китае впервые был составлен список неблагонадежных организаций, в 2021 г. – утвержден Закон о противодействии иностранным санкциям. В 2025 г. Китай стал создавать правовую систему экспортного контроля над редкоземельными металлами по образу и подобию американской системы экспортного контроля. Китайские меры экспортного контроля были распространены не только на редкоземельные элементы (в апреле на 7 элементов, а в октябре – еще пять элементов), но и на технологии их переработки. Обозначенное Пекином в октябре намерение ввести экспортный контроль над редкоземельными элементами и технологиями вынудило Д. Трампа фактически отказаться от обозначенных им в начале 2025 г. требований к Китаю в рамках заключения торговой сделки и приостановить действие почти всех новых пошлин на китайский импорт, введенных Трампом с февраля. Инициатива Китая по разработке мер экспортного контроля над редкоземельными элементами стала ответом на усиливавшееся давление со стороны США и непосредственной реакцией на включение в октябре Вашингтоном 16 китайских компаний в список экспортного контроля и введение дополнительных портовых сборов для китайских судов.

Более того, в ответ на введение портовых сборов для китайских судов Пекин внес изменения в национальное морское законодательство. В конце сентября 2025 г. Китай внес поправки в «Положение о международных морских перевозках», а в октябре 2025 г. впервые за 30 лет обновил Морское право КНР (中华人民共和国海商法). Инициированные изменения направлены на усиление государственного контроля над рынком международного судоходства и расширение возможностей для применения ответных мер в случае дискриминации китайских перевозчиков. Предусматривается возможность введения ответных мер на введение иностранными государствами дискриминационных или ограничительных мер против китайских судов, перевозчиков или экипажей из Китая. Среди них – введение специальных сборов с судов, заходящих в китайские порты, запрет или ограничение их захода, а также ограничение доступа иностранных компаний и граждан к данным о китайских морских перевозках.

4. Устранение уязвимостей, зависимостей от США и их союзников, повышение подготовленности к гипотетическим недружественным действиям Вашингтона или даже столкновению с США.
Китай форсирует создание альтернативных страховочных механизмов на случай американо-китайской конфронтации. А именно, Китай развивает альтернативы: международной межбанковской системе передачи данных и совершения платежей SWIFT (CIPS и иные инновационные формы), платежным системам MasterCard, Visa и др. (UnionPay), навигационной системе GPS («Бэйдоу») и пр.

Китай снижает зависимость своей экономики и технологического развития от США. Происходит реконфигурация его торговли в сторону геополитически близких партнеров. Обращает на себя внимание тенденция расширения торговли Китая с АСЕАН, Россией и Латинской Америкой. В 2024 г. АСЕАН стал крупнейшим торговым партнером Китая, сместив в этом отношении ЕС.

Китай адаптируется под новую политику США – политику сдерживания Китая. Так, реакцией на политику сдерживания США стало изменение экономической модели Китая на модель «двойной циркуляции», при которой значительно большее значение придается развитию внутреннего рынка и стимулированию потребительского спроса в Китае.

Важно отметить, что Китай сейчас чувствует себя более подготовленным к стратегической конкуренции с США в торгово-экономических вопросах, чем восемь лет назад. За этим стоят и серьезная финансово-экономическая мощь, и накопленный опыт торговой войны, и самое главное, наличие серьезных рычагов давления (в т. ч. монопольные позиции на мировых рынках редкоземельных элементов, «зеленых» технологий и пр.). Более того, Пекин уже стал активно использовать инструменты, которые на протяжении нескольких десятилетий применялись самим Вашингтоном (например, экспортный контроль). Китай демонстрирует способность использовать новый правовой инструментарий как для решения краткосрочных задач (достижения успеха в переговорном процессе с США), так и для реализации долгосрочных национальных интересов.

В реализации своих интересов и противодействии антикитайским действиям США в вопросах, затрагивающих военную безопасность (это активность США на тайваньском направлении, в вопросах Южно-Китайского и Восточно-Китайского морей), Китай полагается на тактику «малых шагов» или тактику «салями»/«капусты». Под такой тактикой подразумевается совершение малых, невоенных или квазивоенных шагов, каждый из которых остается ниже порога военного реагирования со стороны оппонента, со временем даже происходит постепенное привыкание оппонента к внесенным данным шагом изменениям, но, в конечном счете, цепь предпринятых шагов приближает к искомой цели. Такие «малые шаги» могут ошибочно интерпретироваться внешними наблюдателями как пассивность Китая в отстаивании национальных интересов, но на самом деле они уверенно приближают Китай к достижению поставленных им целей. Достаточно проследить, например, динамику военного присутствия Китая в Южно-Китайском море и Тайваньском проливе за прошедшее десятилетие.

Ожидать от Китая резких действий, за которыми бы неизбежно последовала драматическая конфронтация с Вашингтоном, не стоит. Это не соответствует ни политической философии Китая, ни национальным интересам, состоящим в обеспечении условий для дальнейшего усиления Китая (процесс комплексного усиления Китая еще не завершен и будет продолжаться, согласно китайским планам, до 2049 г.). Задача Пекина – затормозить нарастание конфликтности в отношениях с США, отсрочить гипотетический конфликт. В аспекте торговой войны Китай в целом на данном этапе склонен идти на переговорный процесс с США и поиск компромиссной торговой сделки тактического характера, что связано с концентрацией Китая на решении целого комплекса накопившихся за предыдущие десятилетия структурных проблем в его экономике. В этих условиях идти на полный и незамедлительный разрыв торгово-экономических отношений, вводить стопроцентные пошлины – не самая лучшая опция.

Екатерина Заклязьминская

Основание первого в мире Института Конфуция датируется 2004 годом, и связано оно было с желанием Пекина сформировать институциональную сеть зарубежных специализированных центров, нацеленных на знакомство иностранной аудитории с китайской культурой и языком. На конец января 2026 г. в мире насчитывалось 512 Институтов Конфуция, действующих в 164 странах и регионах. Наибольшее их количество сосредоточено в Америке (161), Европе (146) и в Азии (126). Особенно динамичный рост в последние годы наблюдается в Африке, где был открыт 61 Институт в 47 странах, что отражает растущее стратегическое значение региона для Пекина.

Основное направление деятельности Институтов Конфуция – реализация образовательных программ. К ним относятся языковые курсы для разных возрастных групп, подготовка к международным экзаменам HSK, HSKK и пр. Важной составляющей выступает предоставление информационно-консультационных услуг по вопросам обучения в Китае. В дополнение к этому Институты могут вести научно-исследовательскую, культурно-просветительскую работу, а также развивать информационно-библиотечную деятельность.

В России первые подобные структуры были открыты в сентябре 2007 г. на базе ведущих московских университетов. Институт Конфуция МГУ имени М.В. Ломоносова установил партнерские отношения с Пекинским университетом, а Институт Конфуция РГГУ – с Народным университетом Китая. Уже в октябре 2007 г. появился первый региональный Институт Конфуция – в Благовещенске на базе Благовещенского государственного педагогического университета (БГПУ). Его партнером выступил Хэйхэйский университет на другом берегу Амура.

На сегодняшний день в России открыто 19 Институтов и 5 классов Конфуция. Они расположены в Москве, Санкт-Петербурге, Волгограде, Новосибирске, Иркутске, Владивостоке, Казани, Улан-Удэ, Томске, Рязани, Ярославле, Благовещенске и в некоторых других российских городах.

Институты Конфуция учреждаются на основании трёхстороннего соглашения между российским и китайским вузами, а также китайской курирующей организацией. До 2020 года этой организацией являлась Государственная канцелярия по распространению китайского языка за рубежом (Ханьбань,汉办), подведомственная Министерству образования КНР. После 2020 года её основные функции были переданы Китайскому фонду международного преподавания китайского языка (далее Фонд), а для координации академической и методической работы в структуре Министерства образования КНР был образован Центр языкового образования и сотрудничества. Данная реорганизация была направлена на формальное снижение прямого государственного контроля и на создание более нейтрального имиджа китайских институтов.

По своей организационно-правовой форме Институты Конфуция не являются самостоятельными юридическими лицами. Они открываются как структурные подразделения принимающего российского университета в статусе кафедры, научно-образовательного или же учебного центра.
Процедура учреждения проходит процесс согласования с китайскими представителями и представляет собой прямые договоренности между вузами-партнёрами. Министерство науки и высшего образования Российской Федерации не участвует в этом процессе напрямую, предоставляя право принятия решений руководству российских университетов.

Директор Института Конфуция назначается приказом ректора российского вуза. В его обязанности входит общее руководство новой структурой и решение административных вопросов. Академическими программами и работой китайских преподавателей руководит второй директор (или заместитель директора) с китайской стороны.

Управленческим органом каждого Института Конфуция является Совет управляющих в составе 5–10 человек. Заседания Совета проводятся ежегодно. К его компетенции относятся утверждение бюджета, годовых отчетов и программ развития. В состав Совета входят сопредседатели от российского и китайского вузов-партнёров, представители Китайского фонда международного преподавания китайского языка, администрация принимающего университета, а также известные учёные.

Открытие Институтов происходит в рамках межправительственного «Соглашения об изучении китайского языка в РФ и русского языка в КНР», подписанного 3 ноября 2005 года, и регулируется трёхсторонним договором между вузами и Фондом. Их деятельность регламентируется утверждаемым российским вузом «Положением об Институте Конфуция» и трёх-пятилетней программой развития, призванной обеспечить самоокупаемость новой структуры по прошествии определенного времени. Однако на практике большинство Институтов сталкиваются с трудностями в достижении финансовой самостоятельности и продолжают зависеть от поддержки со стороны КНР.

В связи с тем, что Институты Конфуция не регистрируются в качестве юридического лица, их правовой статус остается размытым. Их деятельность регулируется Уставом, разработанным китайской стороной. Согласно этому документу, Институты обязаны соблюдать положения Устава и Соглашения об учреждении, защищать свою репутацию и имидж, а также выполнять указания и учитывать оценки штаб-квартиры (ст. 35). Штаб-квартира Институтов Конфуция (функции которой в 2020 г. были переданы в Фонд) имеет право подать в суд в случае создания Института Конфуция без ее разрешения, использования названия Института Конфуция, нарушения положений настоящего Устава и Соглашения, причинения финансовых и имущественных убытков, а также в случае нанесения ущерба или серьезного ухудшения репутации Институтов Конфуция (ст. 36). Однако в соответствии с Уставом Институты Конфуция могут разрабатывать собственные правила и положения и представлять их в штаб-квартиру для регистрации (ст. 37).

Финансирование Институтов Конфуция осуществляется за счет трех источников: Китайского фонда международного преподавания китайского языка, а также средств российского и китайского вузов-партнеров. Причем основную финансовую нагрузку несёт Фонд. Финансирование КНР включает в себя грант на открытие Института в размере до 100–150 тыс. долл., ежегодное выделение средств в размере до 50–100 тыс. долл. на различные нужды Института (выплачивается в китайских юанях), целевые средства на закупку оборудования и учебных материалов, а также стипендии для обучающихся и преподавателей.

Российский вуз-партнёр предоставляет помещения и необходимую образовательную инфраструктуру, частично компенсирует расходы на заработную плату и полностью оплачивает коммунальные услуги. На администрацию российского университета возложены ключевые управленческие функции: утверждение штатного расписания, кадровые решения о приёме и увольнении сотрудников, а также исключительное право на реорганизацию или ликвидацию Института Конфуция на основании решения ректора.

Со своей стороны, китайский вуз-партнёр отвечает за подбор и направление в Россию преподавательского и управленческого персонала, обычно на срок от одного до двух лет. Финансовые обязательства китайской стороны чаще всего включают оплату труда, проживания, проезда и медицинского страхования направленных сотрудников. Дополнительно китайская сторона может безвозмездно обеспечивать Институты учебными материалами, а с одобрения Фонда – выделять целевое финансирование на проведение специальных мероприятий по продвижению китайского языка и культуры.

Помимо внешнего финансирования, Институты имеют возможность получать собственные доходы за счёт платных образовательных программ, проведения международных экзаменов на знание китайского языка HSK и HSKK, привлечения грантов и спонсорской поддержки и пр., а также посредством организации культурных мероприятий на платной основе.

Утверждение годового бюджета находится в компетенции Совета управляющих Института, которому также предоставляется вся регулярная отчётность (копии направляются в Фонд и руководству вузов-партнёров). Контроль за деятельностью этих структур до 2020 года осуществляла штаб-квартира Институтов Конфуция в Пекине, проводившая регулярные аудиторские проверки и имевшая в своем руководящем органе (Совете) вице-премьера Госсовета КНР. В настоящее время все координирующие и надзорные функции над Институтами Конфуция выполняет Китайский фонд международного преподавания китайского языка.

Примечательно, что Институты Конфуция могут рассматриваться как своеобразный «барометр» геополитической обстановки вокруг Китая. После 2014 года их общее количество в мире начало сокращаться, главным образом за счёт массового закрытия этих структур в западных странах.
Так, в США, где до 2014 года работало 110 Институтов, к 2023 году их число сократилось до чуть более 50. Это стало следствием ряда мер: «Закон о национальной обороне» 2018 года ограничил возможность сотрудничества с Институтами Конфуция для вузов, получающих финансирование Пентагона, а в августе 2020 года Государственный департамент присвоил американскому центру Института Конфуция в Вашингтоне статус «иностранной миссии» (foreign mission), обвинив в распространении китайской пропаганды.

В Австралии к апрелю 2025 года свои Институты Конфуция закрыли шесть ведущих университетов. Правительство официально отказалось утверждать новые соглашения о их создании, ссылаясь на «размывание академической свободы» и «потенциальное неправомерное влияние» на учебные программы. Дополнительным фактором стало прекращение американского финансирования исследований для вузов, сотрудничавших с Институтами.

Европейские страны также присоединились к формирующейся тенденции. Первой в 2015 году стала Швеция, полностью закрывшая свои Институты из-за опасений «идеологического экспорта». Позже аналогичные шаги предприняли Франция, Великобритания и Бельгия.

На этом фоне Китай в западных странах стал активнее использовать другой инструмент «мягкой силы» — китайские культурные центры (далее ККЦ). В отличие от Институтов Конфуция, создаваемых на базе местных университетов, ККЦ являются прямыми зарубежными представительствами Министерства культуры и туризма КНР. Подобные центры уже открыты, в том числе, в России, США, Великобритании, Франции, Австралии и Бельгии.

На фоне ухудшения отношений Китая с США и их единомышленниками российская сеть Институтов Конфуция, в отличие от западной, демонстрирует заметную устойчивость, которая обеспечивается пристальным контролем со стороны российских регуляторов. Власти отмечают определённое сходство этих структур с иностранными культурно-информационными центрами (далее ИКИЦ), однако их квалификация в качестве ИКИЦ не подтверждена из-за отсутствия ключевых признаков. Согласно российскому законодательству, деятельность ИКИЦ предполагает систематическое информирование граждан о политике иностранного государства, наличие дипломатического персонала и организацию публичных мероприятий с участием официальных лиц. Поскольку Институты Конфуция подобной деятельностью не занимаются, сосредотачиваясь исключительно на образовательных и культурных программах, они по-прежнему сохраняют свою легитимность на территории Российской Федерации.

Отдельные Институты все же сталкивались с решениями о прекращении их деятельности (например, Институт Конфуция в Якутске был закрыт в 2010 году по обвинению в «противодействии проникновению китайской идеологии и экономической экспансии»), но эти случаи носят единичный характер. В целом же, российская сеть избежала массовых закрытий, характерных для стран Запада. Напротив, её востребованность продолжает расти в контексте российского «поворота на Восток», поскольку Институты предоставляют доступные образовательные программы в области китайского языка и культуры.

Анастасия Фадеева

В последние годы низкоорбитальные спутниковые системы связи (Low Earth Orbit, LEO) становятся одним из элементов глобальной цифровой инфраструктуры. Масштабное развертывание спутниковых группировок, обеспечивающих широкополосный доступ к интернету с низкой задержкой сигнала в труднодоступных районах, превратилось в фактор технологической и геополитической конкуренции государств. Мировым лидером сейчас выступает американская система Starlink, разработанная компанией SpaceX и уже продемонстрировавшая эффективность не только в коммерческом секторе, но и в кризисных и военных ситуациях (в т. ч. на Украине).

С начала 2020-х гг. Китай также стал формировать собственную экосистему спутниковых интернет-группировок, рассматриваемых как функциональный аналог Starlink. В сентябре 2020 г. Китай подал заявку в Международный союз электросвязи (ITU) на регистрацию радиочастот для двух широкополосных низкоорбитальных спутниковых группировок общей численностью 12 992 аппарата от имени компании China Telecom Satellite Communications. Первая группировка – GW-A59 (Guowang, 国网, «национальная сеть») – предусматривает развертывание 6 080 спутников, вторая (GW-2) – 6 912 спутников. Уже на этапе подачи заявок совокупные параметры данных систем превышали действующие разрешения, выданные системе Starlink, что отражало масштабность китайских намерений.

В соответствии с Радиорегламентом ITU регистрация заявок сопровождается обязательствами по поэтапному развертыванию спутниковых систем: вывод первого спутника в течение семи лет, 10 % группировки – в течение последующих двух лет, 50 % – в течение пяти лет и завершение развертывания всей системы в течение семи лет. Для проекта Guowang это означает необходимость вывода первого спутника к 2027 г., 10 % группировки – к 2029 г., 50 % – к 2032 г. и полного состава – к 2034 г. Указанные цели представляются достижимыми при поддержании темпов запусков на уровне порядка 200 спутников в год в период с 2023 по 2029 гг.

В более широком контексте указанные заявки следует рассматривать как элемент стратегии долгосрочного орбитально-частотного резервирования. В 2024–2025 гг. в ряде экспертных публикаций отмечалось, что совокупные заявки, поданные в ITU различными китайскими структурами – государственными операторами, телекоммуникационными компаниями, научно-исследовательскими организациями и коммерческими космическими фирмами, – в агрегированном виде охватывают десятки тысяч низкоорбитальных спутников. А в отдельных публикациях этот показатель оценивался на уровне до 100–110 тыс. аппаратов.

Институциональное оформление китайской модели было завершено в мае 2021 г., когда Комитет по контролю и управлению государственным имуществом при Государственном совете КНР объявил о создании государственной компании China Sat Net, специализирующейся на развитии спутниковых интернет-группировок. Создание единого оператора зафиксировало переход от разрозненных корпоративных инициатив к централизованной государственной модели управления низкоорбитальной спутниковой инфраструктурой.

Переход от плановой стадии к практической реализации был обозначен в конце 2024 г. запуском первой группы низкоорбитальных спутников связи, официально ознаменовавшим начало формирования национальной спутниковой интернет-группировки Guowang. В январе 2026 г. Китай также подал в ITU дополнительные совокупные заявки, охватывающие более десятка низкоорбитальных спутниковых систем общей заявленной емкостью свыше 200 тыс. аппаратов. Согласно официальным разъяснениям, включая крупнейшие проекты CTC-1 и CTC-2, данные заявки носят рамочный характер и направлены на долгосрочное резервирование орбитально-частотных ресурсов.

Параллельно с государственным проектом Guowang в Китае развивается коммерческое направление низкоорбитальной космической связи. Например, это группировка Qianfan («Тысяча парусов»), реализуемая компанией Shanghai Spacecom Satellite Technology при поддержке властей Шанхая. Первый запуск спутников Qianfan состоялся в августе 2024 г. и был представлен как начало китайского коммерческого аналога Starlink. Проект предполагает развертывание до 15 тыс. спутников к 2030 г. и ориентирован на коммерческое использование и экспорт технологий, прежде всего в регионы с ограниченной наземной телекоммуникационной инфраструктурой.

Китайская модель спутниковой связи приобретает двухконтурный характер, сочетая государственную суверенную инфраструктуру и коммерческие проекты. По сравнению со Starlink, располагающей более чем 9,5 тыс. активными спутниками и практически глобальным покрытием, китайские низкоорбитальные системы находятся на более ранних стадиях развертывания. Однако стратегия Китая ориентирована не на количественную гонку, а на поэтапное формирование институционально контролируемой и суверенной системы космической связи.

На сегодняшний день развитию низкоорбитальной космической связи в Китае придают стратегическое значение. Оно направлено на обеспечение цифрового суверенитета, технологической независимости и лидерства, национальной безопасности. Опыт использования американской системы Starlink в ходе конфликта на Украине продемонстрировал стратегическую значимость контроля над спутниковой интернет-инфраструктурой и оказал заметное влияние на оценки китайских военных и аналитических кругов.

Несмотря на текущее отставание от Starlink по масштабам развертывания, Китай обладает значительным потенциалом для ускоренного наращивания спутниковых группировок за счет мобилизационных возможностей государства, развитой промышленной базы и долгосрочного стратегического планирования.

Особенностью китайского подхода развития низкоорбитальной космической связи является использование механизмов Международного союза электросвязи. Совокупные заявки, поданные различными китайскими структурами в Международный союз электросвязи, отражают китайскую стратегию долгосрочного орбитально-частотного резервирования. Подобная практика подачи заявок «с запасом» направлена на закрепление доступа к ограниченным ресурсам низкой околоземной орбиты и предотвращение их монополизации конкурентами и соответствует общепринятой логике глобальной LEO-гонки, применяемой также американскими компаниями SpaceX (проект Starlink) и Amazon (проект Kuiper), европейской Eutelsat (проект OneWeb).

В целом Китай перешел от декларативных намерений к формированию институционально оформленной модели низкоорбитальной космической связи, которая в среднесрочной перспективе способна стать важным элементом складывающейся многополярной архитектуры глобальной спутниковой связи.

Анна Волошина

С первого дня своего нахождения у власти Лай Циндэ – известный на острове своей принципиальностью политик, член фракции ДПП «Новая волна» (新潮流系), выступавшей идейным и организационным локомотивом движения за независимость Тайваня в 1980–1990-х годах – продемонстрировал готовность занять жесткую позицию по вопросам отношений с материковым Китаем. В своей инаугурационной речи он не признал «консенсус 1992 года» (политический концепт, де-факто означающий, что межбереговые отношения – это отношения в рамках «одного Китая», не носящие межгосударственного характера) и, в отличие от своей предшественницы, Цай Инвэнь, убрал отсылки на «Конституцию Китайской Республики» и «Положения, регламентирующие отношения жителей региона Тайваня и региона материкового Китая», указывающие на де-юре единство Тайваня и материка в рамках Китайской Республики. Впервые в инаугурационном выступлении тайваньских лидеров прозвучало, что «Китайская Республика и Китайская Народная Республика не подчиняются друг другу».

В марте 2025 г. Лай Циндэ объявил материковый Китай «зарубежной враждебной силой» и выдвинул комплекс мер, направленных на борьбу с китайским влиянием на острове (восстановление системы военных судов, ужесточение наказаний военнослужащих за госизмену, шпионаж, «выражение лояльности» Китаю), взятие под контроль и ограничение каналов межбереговых обменов, а также препятствование реализации интеграционных инициатив Пекина.

Во второй половине года Лай Циндэ заявил об увеличении расходов Тайваня на оборону с 2,4 до 3,3 % от ВВП к 2026 и до 5 % к 2030 году, а также о плане выделения рекордного специального оборонного бюджета в размере $40 млрд на период до 2033 года, 75 % которого должны пойти на закупку американских вооружений. Проблема активного наращивания администрацией Д. Трампа продаж оружия острову, в том числе позиций с явным наступательным потенциалом, способных наносить удары по материку, в ближайшие годы будет выступать серьезным раздражителем для Пекина. Так, объявленный в конце 2025 года пакет продаж на сумму $11,1 млрд, включивший в себя 82 РСЗО HIMARS и 420 тактических баллистических ракет ATACMS, стал поводом к проведению Китаем широкомасштабных военных учений вокруг Тайваня «Миссия справедливости — 2025» в период с 29 по 30 декабря.

На международной арене тайваньские власти продолжили продвижение нарратива о том, что резолюция Генеральной Ассамблеи ООН 2758 о восстановлении прав Китайской Народной Республики в ООН от 1971 года не затрагивает статус Тайваня и «не наделяет Китай правом представлять Тайвань и его жителей в ООН».

Вместе с тем, несмотря на более жесткую риторику и выдвижение ряда антикитайских политических мер, нынешние власти Тайваня вынуждены действовать в системе серьезных внутриполитических сдержек, препятствующих принятию радикальных шагов, которые бы могли повлечь за собой вооруженный кризис в Тайваньском проливе.

Во-первых, это сложившаяся на острове по результатам выборов 2024 года ситуация «разделенного правления». Две оппозиционные партии Тайваня – Гоминьдан, выступающий за возобновление диалога и обменов с материковым Китаем, и Тайваньская народная партия – совместно удерживают парламентское большинство в законодательном органе острова (Законодательном юане). Это делает невозможным даже гипотетическое движение администрации Лай Циндэ в сторону объявления независимости де-юре через инициативы по пересмотру Конституции и проведению референдума об изменении названия, границ Китайской Республики, так как Законодательный юань в его нынешнем составе не даст им ход.

Более того, в условиях углубляющегося конфликта между правящей и оппозиционными партиями, Гоминьдан и ТНП активно используют свой контроль над законодательным процессом для блокирования иных нуждающихся в парламентском прохождении инициатив ДПП, которые бы дестабилизировали статус-кво в Тайваньском проливе и помешали межбереговым обменам.

Пример похожей координации Гоминьдана и ТНП уже имел место. Так, в мае 2024 года они заблокировали инициированный ДПП законопроект, который бы ужесточил контроль органов безопасности над визитами разных групп тайваньского населения на материк, в Макао и Гонконг. В январе 2026 года оппозиция выступила против предложенных депутатами от ДПП поправок к «Положениям, регламентирующим отношения жителей региона Тайваня и региона материкового Китая» – об изменении названия этого закона на «Положения, регламентирующие отношения жителей Тайваня и Китайской Народной Республики», удалении из его текста формулировок «регион», «в период до национального объединения». Помимо этого, выступая за большую финансовую прозрачность и подконтрольность процесса закупок вооружений парламенту, Гоминьдан и ТНП уже на протяжении нескольких месяцев блокируют продвигаемый правительством законопроект о единовременном выделении упомянутого специального оборонного бюджета в размере $40 млрд.

Во-вторых, администрация Лай Циндэ вынуждена считаться с общественным мнением: практически 88 % тайваньского населения выступают так или иначе в поддержку сохранения нынешнего статус-кво по вопросу объединения или независимости. Хотя активное разыгрывание со стороны ДПП карты «китайской угрозы» приносит дивиденды на выборах руководства острова, позволяя мобилизовать и отчасти расширить партийную базу, более провокационные шаги оттолкнут избирателей, особенно центристов.

Также тайваньские власти вынуждены учитывать в своей политике внешние сдержки. Данные тайваньского Министерства национальной обороны свидетельствуют о значительной активизации деятельности сил Народно-освободительной армии Китая (НОАК) вокруг острова после вступления Лай Циндэ в должность в мае 2024 года. Общее число заходов самолетов НОАК в фактически контролируемую зону опознавания противовоздушной обороны Тайваня за неполные два года (20 мая 2024 – 10 марта 2026 г.) уже значительно превысило аналогичный показатель за четыре года деятельности предыдущей администрации ДПП под руководством Цай Инвэнь (20 мая 2020 – 19 мая 2024 г.) (Рис. 1).

Рис. 1. Число заходов ВВС НОАК в фактически контролируемую зону опознавания противовоздушной обороны Тайваня (2020–2026 гг.)

Составлено автором на основе данных PLA Tracker и Министерства национальной обороны Тайваня.

Американская администрация, в свою очередь, пока придерживается несколько острожного подхода в демонстрации «символичной» поддержки Лай Циндэ и его команде ради стабилизации отношений с Пекином, что выразилось в отказе согласования транзита Лая через Нью-Йорк в ходе его планировавшейся поездки в три страны Центральной и Латинской Америки и отмене намеченной встречи главы тайваньского оборонного ведомства Гу Лисюна с заместителем министра обороны США по политике Элбриджем Колби летом прошлого года. В глазах американского экспертного сообщества Лай Циндэ предстает менее предсказуемым политиком, чем Цай Инвэнь. В этом свете примечательно, что в опубликованном осенью 2025 г. докладе влиятельного мозгового центра США «РЭНД» (RAND Corporation) «Стабилизация американо-китайского соперничества» содержалась конкретная рекомендация властям США «использовать свое влияние для обеспечения того, чтобы действия Тайваня не привели к эскалации напряженности в отношениях с Китаем и не дестабилизировали обстановку в сфере безопасности между двумя сторонами пролива».

На фоне всех обозначенных выше факторов Лай Циндэ с мая прошлого года стал придерживаться значительно более сдержанной риторики в некоторых значимых публичных выступлениях, в частности в честь первой годовщины инаугурации и в честь Праздника двух десяток. Однако вероятность, что эта тенденция станет долгосрочной в свете приближения Тайваня к местным выборам конца 2026 года и президентским выборам 2028 года, невелика.

В определении дальнейшей траектории развития ситуации в Тайваньском проливе существенным фактором выступят результаты местных выборов на Тайване 28 ноября 2026 года. Сейчас Гоминьдан обладает сильными позициями на местном уровне: под его контролем 14 округов (у Тайваньской народной партии – 2, у ДПП – 5). Нынешняя политическая ситуация на острове несет в себе много факторов неопределенности, однако с учетом текущей динамики потеря коалицией Гоминьдан – Тайваньская народная партия более 5 округов и, соответственно, утрата преобладающего контроля над местными администрациями на острове, представляется менее вероятной. Наиболее вероятными являются два сценария исхода выборов:

1) Гоминьдану в коалиции с Тайваньской народной партией удастся сохранить позиции на местном уровне; 2) Гоминьдан потеряет в пользу ДПП от 1 до 4 округов. В обоих сценариях оппозиция подтвердит наличие значительной «незеленой» базы на местном уровне, что может выступить дополнительным аргументом для Пекина в пользу продолжения нынешней политики мирного развития межбереговых отношений.

Прямые контакты между Гоминьданом и КПК продолжат играть значимую стабилизирующую роль в межбереговых отношениях. Занявшая в ноябре прошлого года пост председателя партии Чжэн Ливэнь поддерживает курс на активную коммуникацию Гоминьдана с КПК. Так, в конце октября, в середине ноября 2025 г. состоялись визиты в Китай ключевых фигур ее команды. В феврале этого года, после девятилетнего перерыва, возобновился межпартийный диалог Гоминьдана и КПК в формате форума аналитических центров.

Вместе с тем, если Гоминьдан получит неудовлетворительные результаты на местных выборах, это может подорвать позиции Чжэн Ливэнь и спровоцировать раскол в партии, что серьезно осложнит кампанию Гоминьдана перед выборами главы тайваньской администрации в 2028 году.
Таким образом, хотя администрация Лай Циндэ демонстрирует более жесткую позицию по отношению к материковому Китаю по сравнению с предшествующей администрацией Цай Инвэнь, она вынуждена действовать в условиях серьезных сдержек, препятствующих принятию большинства радикальных шагов, которые могли бы повлечь за собой вооруженный кризис в Тайваньском проливе. Среди этих сдержек – удержание оппозицией большинства в парламенте острова, необходимость учитывать общественные настроения для сохранения электоральной базы ДПП, давление со стороны материка, отсутствие поддержки радикальных инициатив со стороны американской администрации.
Значимый фактор, способствующий стабилизации обстановки в Тайваньском проливе, – деятельность оппозиционной партии Гоминьдан.

Результаты местных выборов на Тайване в ноябре 2026 г. способны повлиять на развитие ситуации в Тайваньском проливе. Если Гоминьдану удастся продемонстрировать наличие сильной электоральной поддержки, это стабилизирует ситуацию в Тайваньском проливе на ближайшую перспективу.

Текущие внутриполитические процессы на Тайване, хотя и не исключают эпизоды обострения отношений с материковым Китаем, закладывают серьезную вероятность того, что основным сценарием развития обстановки в Тайваньском проливе на период до 2028 года является ситуация «контролируемой напряженности» без вспышки вооруженного кризиса.

Кирилл Бабаев

Во-первых, России развивает проект формирования Большого Евразийского партнерства. Благодаря своему географическому положению и в контексте нынешней геополитической ситуации естественная роль нашей страны – стать центром формирования единой Евразии как пространства безопасности и процветания, основным хабом, через который будут проходить финансовые потоки, логистические маршруты, технологический и социокультурный обмен между Европой и Азией. Процесс не будет легким, поскольку среди азиатских партнеров понимание необходимости построения Большой Евразии (прежде всего присоединение к ней Европы) неоднородное. К тому же решить задачу такого масштаба в одиночку не может ни одна страна. Нужно строить общую систему евразийской безопасности, финансовую, торговую, транспортную и иную инфраструктуру вместе с сильными партнёрами на евразийском пространстве.

Поэтому вторая важнейшая задача России – наладить стратегическое партнёрство в треугольнике РИК (Россия, Индия, Китай). От этих трёх держав зависит будущее Евразии. Китай – в ближайшем будущем крупнейшая экономика мира. Индия – самая населенная страна с динамичными темпами роста. Россия – сильнейшая ядерная держава. Если наши страны объединят усилия и будут идти к общей цели – Большая Евразия непременно станет возможной, и к ней присоединятся страны Центральной и Южной Азии, Ближнего и Среднего Востока, другие государства Глобального Юга. Однако официальное взаимодействие в формате РИК пока буксует из-за существующих между Китаем и Индией противоречий: прежде всего из-за нерешенного пограничного вопроса. При этом контакты вполне успешно осуществляются по «второй дорожке», в которой с российской стороны работает ИКСА РАН. Видна заинтересованность сторон в развитии диалога, у Китая и Индии есть стремление закрепить баланс и дружественное взаимодействие на евразийском пространстве. Наши три страны вместе работают в ШОС и БРИКС. У Москвы есть возможность продвигать формат РИК и диверсифицировать тем самым собственные внешние связи.

Это поможет, в том числе, решению еще одной задачи: не попасть в критическую зависимость от Китая. Такую задачу ставят перед собой многие страны Азии, но для России это тоже важно. Пока с этим удаётся справляться. Например, до начала украинского конфликта доля Европы во внешней торговле РФ превышала 50-55%, фактически Европа занимала положение, близкое к монопольному, в российской торговле. Сегодня на Китай приходится 35-40% российского товарного оборота, то есть говорить о критической зависимости пока не приходится. Тем не менее, вследствие западных санкций Россия оказалась отрезана от многих технологий, промышленного оборудования, продукции машиностроения. Заместить европейские закупки такой продукции на первых порах получалось только за счет Китая. Однако сегодня Россия налаживает связи с Индией, Турцией, Ближним Востоком, странами АСЕАН. Это позволяет снизить риски монополии китайских товаров на российском рынке. Кроме того, одновременно усиливается обратная зависимость Китая от поставок российских энергоносителей и продовольственной продукции. Россия сегодня во многом обеспечивает энергетическую и продовольственную безопасность КНР. Взаимозависимость наших экономик должна обеспечить баланс в двусторонних отношениях.

Четвертый важнейший аспект российской восточной политики – укрепление транспортно-логистической инфраструктуры. Из-за многолетней ориентации России на торговлю с Западом развитие восточных маршрутов осуществлялось слабее, чем необходимо. Инфраструктура оказалась не готова к резкому росту торговых связей с Азией. Сегодня нужно строить транспортные пути в Китай, Монголию, страны АСЕАН, Южную Азию. Появление транспортных коридоров Запад-Восток и Север-Юг позволит значительно сократить торговые издержки, причем для всех стран Евразии. Товаропоток в этом случае неизбежно возрастет. Большие возможности открывает освоение Северного морского пути. Развитие транспортно-логистической инфраструктуры в азиатском направлении создаст колоссальные возможности для российской экономики.

Наконец, пятая задача – достижение технологического суверенитета. Технологии позволяют влиять и на экономику, и на политику других государств. С учетом того, что значительная часть современных технологий контролируется США, России нужно обеспечить технологическую независимость от Запада. Сделать это собственными силами – задача не из лёгких. Однако при условии диверсификации связей со странами Азии Москва может использовать технологические компетенции третьих стран. Не только у Китая, но и у Индии, у стран АСЕАН есть неплохие собственные наработки. Нужно правильно воспользоваться этой возможностью.

Как отметил Кирилл Бабаев, развитие взаимодействия между Россией и государствами Азии в рамках «второй дорожки», то есть между государственными экспертными институтами, серьезно продвинет решение перечисленных задач. Ученые и эксперты разных стран могут вести откровенный диалог по чувствительным проблемам, причём не только друг с другом, но и с дипломатами – то, что подчас не могут делать официальные лица в силу своего статуса. ИКСА РАН понимает практические задачи, которые стоят перед государством, и сегодня направляет свои усилия на то, чтобы активно содействовать реализации восточной политики России.

Егор Никитин

18 марта представитель Канцелярии по делам Тайваня при Госсовете КНР Чэнь Биньхуа на очередной пресс-конференции сообщил, что мирное воссоединение Тайваня и Китая выгодно соотечественникам по обе стороны. К преимуществам воссоединения Чэнь Биньхуа отнес повышение энергетической безопасности Тайваня путем объединения энергетической инфраструктуры двух сторон, что может полностью компенсировать Тайваню нехватку электроэнергии, природного газа, сырой нефти и других энергетических ресурсов. Он отметил, что материковая система электроснабжения отличается высокой степенью эффективности и устойчивости.

И, действительно, как следует из расчетов Центра управления надежностью электроснабжения (Power Reliability Management Centre, PRMC), за последние 26 лет среднее время, когда китайский потребитель оставался без электричества, сократилось с 16,5 до чуть менее 7 часов в год. Согласно данным Государственного управления по делам энергетики КНР за 2025 год, уровень надежности электроснабжения в городских и сельских районах достиг значения в 99,94 %.

Ожидаемо, сделанное Тайваню Пекином предложение об объединении энергетической инфраструктуры было отклонено. Заместитель министра экономики Тайваня Хэ Цзиньцан заявил, что «это, конечно же, невозможно», добавив, что заявление китайских властей является частью «когнитивной войны» против острова. Он подчеркнул, что Тайвань «подготовился в энергетическом плане», имеет надежные запасы энергоресурсов и обладает инструментами обеспечения стабильного энергоснабжения.

Учитывая, что общий объем выработки электроэнергии на Тайване по итогам 2025 года превысил отметку в 250 ТВт*ч, что составляет лишь 2,6 % от производства электроэнергии в материковом Китае (около 9 700 ТВт*ч), континентальная электроэнергетическая система теоретически располагает достаточным объемом мощностей, чтобы полностью обеспечить остров необходимой электроэнергией и решить проблему тайваньских домохозяйств с периодическим отключением электричества в пиковые сезоны.

Ключевая уязвимость электроэнергетической системы Тайваня обусловлена географией – основная генерация электроэнергии происходит на юге острова, в то время как потребление сосредоточено на севере. Северная часть соединена с южной всего тремя магистральными сверхвысоковольтными линиями электропередачи. Общая перегрузка сети, неисправность или отказ в работе даже одной линии в результате природных катаклизмов, эксплуатационных ошибок или преднамеренного саботажа способны вызвать цепную реакцию и привести к масштабным каскадным отключениям по всему острову. Так, к примеру, произошло в 2022 году, когда из-за халатности при проведении ремонтных работ на электростанции треть острова осталась без электричества.

Остров практически полностью (на 97–98 %) зависим от внешних поставок энергоресурсов, почти не имея собственных. Основную долю в структуре его импортных поставок занимают сырая нефть, уголь и сжиженный природный газ (СПГ). В 2024 году основными источниками сырой нефти для Тайваня выступали США (60 %) и страны Ближнего Востока (40 %). Поставки СПГ идут из трех стран: Австралии (38 %), Катара (25 %) и США (10 %). Большая доля СПГ – примерно 80 % – идет на производство электроэнергии, что делает его критически важным элементом тайваньской энергетической системы.
Китай также зависим от импорта углеводородов, но он достаточно диверсифицирован между поставщиками.

Обеспечение энергетической безопасности остается одной из нескольких ключевых задач для китайского руководства. Согласно отчету, выпущенному Научно-исследовательским институтом экономики и технологий Китайской национальной нефтегазовой корпорации, уровень самодостаточности страны по итогам 2025 года оставался выше 80 %. На фоне текущего кризиса на Ближнем Востоке, КНР приостановила экспорт топлива до конца марта, чтобы предотвратить дефицит на внутреннем рынке.

В рамках проводимой политики диверсификации источников энергии и в ответ на текущую нестабильность Тайвань рассматривает варианты увеличения закупок американского СПГ, начиная с июня 2026 года, а также других энергоресурсов из неближневосточных стран. Затягивание американской военной операции против Ирана либо долговременное ограничение навигации Ормузского пролива уже в среднесрочной перспективе способны привести к замедлению промышленного производства и, как следствие, нанести удар по ключевому экспортному товару острова –полупроводникам, производимым для крупнейших технологических компаний мира.

Текущий кризис также актуализировал для Тайваня вопрос развития альтернативных источников энергии, прежде всего возобновляемых. На повестке дня также вновь встал вопрос о запуске остановленных атомных электростанций, которые были закрыты в рамках программы, принятой в 2016 году и направленной на поэтапный отказ от атомной энергетики к 2025 году. На данный момент из трех построенных АЭС на Тайване – «Цзиньшань», «Гошэн» и «Мааньшань» – ни одна не находится в стадии эксплуатации. После начала ближневосточного кризиса, в марте 2026 года, тайваньской электроэнергетической компании «Taipower» было поручено подготовить план возобновления работы АЭС «Мааньшань», которая, даже в случае запуска, начнет производить электроэнергию не раньше 2028 года.

Предложение Пекина о возможном объединении энергетической инфраструктуры двух сторон Тайваньского пролива не в полной мере учитывает технические сложности. Так, например, разные частотные стандарты для Китая и Тайваня – 50 Гц и 60 Гц соответственно – ограничивают прямое подключение, требуя наличие специализированного оборудования (например, частотных преобразователей). Более того, подобный амбициозный проект потребует строительства трансграничных подводных линий и решение вопросов, связанных с унификацией технических стандартов, что означает не оперативное решение текущих вопросов обеспечения острова электроэнергией, а многолетнего планирования и больших капиталовложений. По оценкам экспертов, такое объединение потребовало бы твердую политическую волю и, по меньшей мере, два-три десятилетия на реализацию.

Константин Асмолов

Популистская ловушка президента Ли
Став президентом, демократ Ли Чжэ Мён попал в ловушку популистских обещаний, противоречащих друг другу. С одной стороны, важную роль в его предвыборной программе играло вовлечение Северной Кореи в диалог, ради чего предполагалось свернуть военную активность. То, что Северная Корея отказывает Югу в субъектности и неоднократно заявляла о своем намерении не иметь с Сеулом никаких дел, демократов, похоже, пока не волнует. Они, особенно министр по делам воссоединения Чон Дон Ён, продолжают гнуть свою линию, как если бы на дворе по-прежнему был 2007 год, в котором Чон, тоже будучи министром по делам воссоединения, проводил второй межкорейский саммит между Но Му Хёном и Ким Чен Иром.

С другой стороны, не менее важное и, возможно, более реалистичное обещание заключалось в том, чтобы вернуть Южной Корее оперативный контроль над войсками в мирное время (OPCON) и сделать это в течение пятилетнего срока полномочий президента Ли Чжэ Мёна, который заканчивается в 2030 г.

Ситуация, при которой в критической ситуации южнокорейская армия подчиняется не южнокорейскому президенту, а американскому генералу из так называемого Объединённого командования, неоднократно критиковалась как пережиток неоколониализма, хотя в 1953 году, когда эта система была заведена, её цель скорее заключалась в том, чтобы не дать одержимому президенту Ли Сын Ману подставить Соединённые Штаты, ввязавшись в ещё одну корейскую войну, и потребовать всеобъемлющей помощи.

Однако перед тем, как получить подобный контроль, южнокорейские военные должны продемонстрировать свою компетентность и умение решать комплексные стратегические задачи. Но это нельзя продемонстрировать без проведения широкомасштабных учений.
В результате, с точки зрения военной политики и несмотря на популистскую риторику, президент Ли продолжает идти курсом своего предшественника.

Статистика учений: что скрывается за цифрами
Целью учений позиционировалось укрепление обороноспособности вооружённых сил двух стран в условиях современной войны, а также оценка условий для передачи Сеулу оперативного управления собственными вооружёнными силами в военное время.

В южнокорейских медиа уделялось много внимания тому, что, по сравнению с прошлым годом, в учениях принимает участие столько же военнослужащих (около 19 000), но количество полевых учений сократилось с 51 до 22 (шесть учений на бригадном, десять – на батальонном и шесть – на ротном уровне). В СМИ РК даже подчеркивались разногласия сторон по этому поводу.

Однако здесь южнокорейские СМИ несколько идут против истины, поскольку сравнение идёт не с весенними, а с осенними учениями, которые традиционно имеют больший масштаб. Кроме того, даже на осенних учениях итоговое количество полевых маневров де-факто делилось на две части: половина прошла в рамках учений и считалась их частью, а другая половина была проведена позже. Если же сравнивать весенние учения 2025 и 2026 года, то, наоборот, можно отметить увеличение числа полевых маневров с 16 до 22.

Отличие от времен консерваторов заключается в том, что если в правление Юн Сок Ёля конкретные маневры освещались достаточно активно, равно как и антисеверокорейская риторика генералов, которые посещали воинские части и вдохновляли военнослужащих, то при демократах медийное освещение конкретных деталей снизилось. Отмечалось только то, что «использовались реалистичные сценарии военного времени, отражающие тенденции современной войны».

Однако даже по тем материалам, которые остались в англоязычной печати, видно, что учения носят отнюдь не оборонительный характер: сложно назвать оборонительными учения, посвящённые форсированию рек или захвату стратегических островов.

Кроме того, в учениях была впервые задействована система непрямой противопожарной защиты (IFPC), получившая название американского аналога «Железного купола» для противодействия крылатым ракетам и беспилотным летательным аппаратам, но, по мнению автора, в условиях, когда мир держится на концепции «гарантированного взаимного уничтожения», развитие ПРО, наоборот, усиливает напряжённость, так как создает иллюзию возможности нанести свой удар и пережить ответный.

Что же до основной цели, то, по мнению председателя Объединенного комитета начальников штабов РК Чин Ён Сона, учения весны 2026 г. «подтвердили общую ценность мира и стабильности на Корейском полуострове, разделяемую РК и США, и подняли нашу надежную совместную оборонительную позицию и объединенные оперативные возможности на новый уровень», а также «послужили важной возможностью поддержать текущую подготовку к передаче OPCON». Что это означает, неясно. Обычно такие формулировки скрывают наличие значительного прогресса.

Реакция Севера: жёстко, но предсказуемо
Немудрено, что Северная Корея жёстко отреагировала на факт проведения учений – и так она делает всегда, осуждая их как репетицию вторжения. Ким Ё Чжон, заведующая общим отделом ЦК Трудовой партии Кореи, выступила с жёстким заявлением, указав на то, что учения являются «военной демонстрацией враждебных сил, посягающей на суверенную сферу безопасности КНДР» и, предупредив о «невообразимо ужасных последствиях», если на Юге перейдут черту. В сложившихся условиях КНДР будет постоянно и неоднократно демонстрировать своим противникам свои силы сдерживания войны и их смертоносность.

В рамках указанного тренда в КНДР также прошёл комплекс мер по повышению боеготовности, главным из которых были пуски крылатых ракет с эсминца нового типа и показательные стрельбы из высокоточных крупнокалиберных РСЗО калибра 600-мм (система KN-25), которые фактически позволяют вести огонь баллистическими ракетами малой дальности. Выпущенные ими ракеты преодолели расстояние в более чем 360 км и успешно поразили заданную цель – остров в Японском море.

Ким Чен Ын наблюдал за стрельбами и назвал KN-25 «поистине ужасающим, но привлекательным оружием» (способным иметь ядерную боевую часть), подчеркнув, что ни одно другое тактическое оружие в мире не превосходит её по своим характеристикам.

Кроме того, Ким Чен Ын посетил ряд военных заводов и полигонов. И хотя южнокорейские, западные и даже некоторые российские СМИ уделяли больше внимания его дочери, речь шла о комплексной проверке боеготовности и методических рекомендациях по дальнейшему усилению обороноспособности страны.

Два момента напряжения в военном сотрудничестве Сеула и Вашингтона
Некоторые эксперты считают, что сокращённый масштаб учений был отчасти связан с конфликтом на Большом Ближнем Востоке. Во время крупномасштабной войны учения на ином, гораздо более спокойном участке будут иметь меньшее значение. Однако интересны два важных момента, которые стали определённой точкой напряжения в военном сотрудничестве Сеула и Вашингтона.

Первый касается распространённых слухов о том, что Соединённые Штаты начали перебрасывать на Ближний Восток установки противовоздушной обороны. Об этом пишут как американские СМИ (связанные с демократами), так и правые южнокорейские. Данные объективного контроля также подтверждают прибытие в Южную Корею сверхтяжёлых транспортных самолётов, которые могли бы заниматься перевозкой подобных систем. Речь идёт как о «Патриоте», так и об одиозной американской системе THAAD, размещение которой на южнокорейской территории в 2016 году вызвало резкое ухудшение отношений между Сеулом и Пекином, проявившееся в форме «неформальных санкций», последствия которых ощущаются и по сей день.

Южнокорейцы, как принято считать, выразили некоторое раздражение тем, что подобная переброска произошла без предварительного оповещения южнокорейской стороны. А президент Ли немедленно выступил с заявлением, что для Южной Кореи, которая находится на пятом месте в рейтинге боевой мощи армий мира, это событие никак не снизит обороноспособность страны. Это действительно так, поскольку против северокорейских гиперзвуковых ракет, которые преодолевают расстояние от Пхеньяна до Сеула за минуту, никакая из существующих в Южной Корее систем ПРО/ПВО пока не работает.

Здесь, как представляется, более интересны два других момента. Во-первых, несмотря на то, что в южнокорейских (особенно консервативных) СМИ хватало рассуждений о том, что будет, если Северная Корея вдруг нападёт, это означает, что американские военные планировщики считают вероятность северокорейского вторжения настолько близкой к нулю, что позволяют себе перебросить на Ближний Восток один из ключевых элементов противоракетной обороны. И это действительно так: военные приготовления Северной Кореи вдоль ДМЗ чётко указывают, что там строится глубокая эшелонированная оборона, а не создание коммуникаций для обеспечения наступления. А отказ от парадигмы объединения и признание факта, что на Корейском полуострове существуют два враждебных государства, лишает Пхеньян методологической основы для войны за объединение. Ибо теперь Южная Корея – это отдельное государство, а не часть Севера, которую контролируют западные марионетки.

Второй момент касается требований Трампа о возможной южнокорейской помощи в ходе войны на Большом Ближнем Востоке. 15 марта в своей соцсети Трамп озвучил призыв к союзникам, включая Южную Корею, оказать помощь в обеспечении судоходства в Ормузском проливе. И это поставило Сеул в довольно сложное положение. С одной стороны, не очень понятно, имеет ли приватное заявление президента США характер официальной просьбы: Минобороны и МИД Республики Корея также заявили о том, что никаких официальных требований им не поступало. С другой стороны, Трамп довольно часто мешает позицию президента и позицию человека и общается при помощи намёков, которые в случае чего можно дезавуировать.

Южной Корее, с одной стороны, не стоит ссориться с союзником, а с другой – какие-то меры принимать надо, потому что она очень сильно зависит от ближневосточной нефти, и признаки серьёзного топливного кризиса в стране уже наблюдаются. Кроме того, Сеулу явно не очень хочется радикально портить отношения с Тегераном. И хотя после того, как большинство союзников проигнорировали намёк, 17 марта Трамп написал в соцсетях, что подобная помощь уже не нужна, не очень понятно, является ли эта позиция окончательной.

В целом, Южная Корея не раз отправляла войска за рубеж по американской просьбе. Достаточно вспомнить контингент в Ираке, который был отправлен туда при президенте Но Му Хёне, несмотря на его репутацию демократа, не гнушавшегося выступать с прямыми антиамериканскими заявлениями. Кроме того, на Ближнем Востоке существует контингент «Чхонхэ», который формально борется с пиратами и который в 2020 году уже расширял свою сферу оперативной деятельности на фоне событий, связанных с убийством генерала Касема Сулеймани. Поэтому возможности для помощи у Южной Кореи есть. Но желание подставлять своих военнослужащих под иранские дроны, похоже, отсутствует.

Союз без крайностей
Если подводить итог, то контекст вокруг совместных учений США и Республики Корея, с одной стороны, показывает, что в целом Сеул остаётся в фарватере политики Вашингтона и вряд ли будет принимать решения, радикально противоречащие воле Дональда Трампа. Иное дело, что ради ориентированного на внутреннюю аудиторию популистского образа Ли Чжэ Мёна многое будет подаваться в рамках релевантной риторики. Поэтому, анализируя военное сотрудничество Сеула и Вашингтона, стоит избегать крайностей – как представляя Сеул абсолютно послушным союзником, так и преувеличивая напряжённость в этих отношениях, делая из Ли Чжэ Мёна левого политика, который сопротивляется воле США.

Нелли Семенова

Масштаб китайских интересов
Венесуэла занимает ключевое место в стратегии энергетической диверсификации КНР. По состоянию на конец 2025 – начало 2026 гг. 80–90 % венесуэльской нефти поставлялось в КНР. Эта нефть закупалась со значительной скидкой независимыми мини-НПЗ – так называемыми «чайниками» – и шла на погашение долга Каракаса перед Пекином. По разным оценкам, с 2000 г. Китай предоставил Венесуэле в рамках программы «нефть в обмен на кредиты» от 60 до 106 млрд долл. на финансирование нефтяного сектора, железнодорожных, электроэнергетических и других инфраструктурных проектов. На текущий момент закредитованность перед Китаем может составлять от 10 до 20 млрд долл.

Логистическая схема доставки венесуэльской нефти в Китай опирается преимущественно на морские маршруты через Атлантику: танкеры класса VLCC (Very Large Crude Carriers) отправляются из портов Венесуэлы (например, Хосе) в китайские терминалы в провинциях Шаньдун и Гуандун, с транзитом через Панамский канал или вокруг мыса Горн (таб.1). Однако уязвимость этой цепочки усиливается санкциями США, которые могут ограничить доступ к страхованию танкеров, фрахту или даже ввести эмбарго на порты (таб.2).

В Гренландии китайские интересы сосредоточены на добыче редкоземельных элементов (РЗЭ), запасами которых остров обладает в объеме до 1,5 млн т оксида РЗЭ. Проекты вроде Kuannersuit и Kvanefjeld, поддерживаемые китайскими компаниями (Shenghe Resources, Sinosteel), обеспечивают поставки неодимия, диспрозия и иттрия, необходимых для производства постоянных магнитов и электроники. Грузопотоки из Гренландии ограничены по объему (около 10–20 тыс. т РЗЭ-концентрата в год), но стратегически критичны, поскольку Китай контролирует 80–90 % глобального рынка РЗЭ. Логистика включает морские перевозки из Нуука или Исуфья через Атлантику и Суэцкий канал в Шанхай или Циндао, с использованием сухогрузов Panamax или Handymax (таб. 1).

Таблица 1. Основные грузопотоки Китая из Венесуэлы и Гренландии (данные на январь 2026 г.)

Источники: составлено авт. по https://www.reuters.com/business/energy/chinas-oil-investments-venezuela-2026-01-05/; https://www.uscc.gov/sites/default/files/2026-01/China_Venezuela_Fact_Sheet_A_Short_Primer_0.pdf

Риски для Китая

Давление со стороны США создает прямые риски для этих цепочек. В Венесуэле Вашингтон стремится вытеснить китайские компании и вернуть контроль над нефтью американцам (Chevron, Exxon). В Гренландии Трамп публично заявляет о стратегической необходимости острова для арктической безопасности, что подразумевает экономическое или военное давление на Данию и местные власти с целью блокировки китайских контрактов. Эти действия усугубляются контролем США над ключевыми морскими узлами (Панамский канал, Малаккский пролив), где возможны досмотры или задержки судов под различными предлогами. В результате логистические затраты для Китая могут вырасти на 20–30 %, а объемы поставок сократиться на 40–50 % в случае эскалации напряженности (таб. 2).

Таблица 2. Карта угроз для китайских грузопотоков из Венесуэлы и Гренландии.

Источник: составлено автором на основе анализа публичной информации.

Ключевыми потерями и стратегическими рисками для Китая от новой политики Гренландии могут быть: полная потеря доступа к ресурсам; ослабление глобального доминирования в цепочке поставок РЗЭ; ценовые риски; рыночная изоляция по РЗЭ; сжатие маржинальности: низкой рентабельностью и ростом производственных издержек на фоне усиления конкуренции; геополитическое ослабление в Арктике; утрата технологического влияния.

Для минимизации рисков Китай реализует многоуровневую логистическую стратегию, сочетающую диверсификацию маршрутов, технологические барьеры и альянсы. Во-первых, развивается арктический маршрут через Северный морской путь (СМП), сокращающий время из Гренландии в Китай с 40 до 20 дней и избегающий Панамского канала. Во-вторых, усиливается использование танкерного флота под китайским флагом (COSCO, Sinopec) с системами маскировки для Венесуэлы. В-третьих, блокчейн и ИИ‑мониторинг грузов обеспечивают прослеживаемость и защиту от саботажа. Наконец, дипломатические усилия включают поддержку Венесуэлы через БРИКС и инвестиции в гренландскую инфраструктуру под видом «зеленых» проектов.

Кризис на Ближнем Востоке
Ухудшение международной обстановки, вызванное военной эскалацией вокруг Ирана в марте 2026 г. и фактической блокировкой судоходства через Ормузский пролив, оказывает многомерное негативное воздействие на логистическую систему Китая, усугубляя проблемы, уже возникшие в результате предыдущих кризисов в Венесуэле и вокруг Гренландии.

Прежде всего под ударом оказался энергетический импорт: через Ормузский пролив, где судоходство практически остановлено, транспортируется около 40 % китайского импорта сырой нефти и 30 % сжиженного природного газа (СПГ), преимущественно из Катара, что уже привело к резкому росту цен и увеличению издержек. Одновременно с этим под угрозой находятся дисконтные поставки иранской нефти, которая обеспечивала около 13-14 % морского импорта Китая. Прекращение этих потоков из-за боевых действий и рисков для «теневого флота» лишает китайских переработчиков ценового преимущества в $10–20 за баррель.

Помимо энергетики, кризис парализовал экспортные потоки: крупнейший китайский перевозчик COSCO Shipping приостановил прием новых заказов в регион, а сталелитейные компании фактически прекратили отгрузки на второй по величине рынок сбыта (страны Залива), что при росте фрахтовых ставок во всех регионах мира (в Ормузском проливе на 600 %) и отказе страховщиков от покрытия ведет к затовариванию складов и давлению на внутренние цены. Рост цен на топливо, газ, электроэнергию поднимают производственные издержки. Ставки на авиа-грузоперевозки на некоторых маршрутах выросли на 70 %.

На этом фоне Пекин вынужден проводить сложную дипломатическую игру (таб. 2): публично призывая к деэскалации, китайское руководство оказывает закулисное давление на Тегеран с целью недопущения атак на танкеры с катарским СПГ и обеспечения прохода судов, не связанных с США, демонстрируя крайнюю озабоченность сохранением хотя бы части грузопотоков через эту критическую артерию.

Таблица 2. Меры Пекина по стабилизации логистики и минимизации потерь

Источник: составлено автором на основе анализа публичной информации.

Анализ текущей ситуации говорит о том, что эскалация в Венесуэле, Иране и Арктике (Гренландия) носит не хаотичный характер, а представляет собой системное давление, направленное на сдерживание Китая. Пекин, вероятнее всего, выстроит свою стратегию, комбинируя дипломатические, экстренные тактические меры и системные стратегические сдвиги. Приоритетность мер будет определяться их способностью быстро снизить уязвимость и минимизировать потери.

Сергей Сакулин

Диверсификация миграционных потоков за счет развития нетрадиционных для России миграционных направлений, по идее, направлена на решение двух задач. С одной стороны, она призвана расширить число стран-доноров и снизить зависимость от традиционного круга поставщиков рабочей силы. С другой – дать политический сигнал государствам Глобального Юга об открытости российского рынка труда и готовности к новым формам взаимодействия.

24 марта 2026 г. посол Российской Федерации в Шри-Ланке Леван Джагарян информировал о первых случаях направления ланкийских трудовых мигрантов в Россию. Дипломат прямо указал на «существенные трудности», в числе которых – случаи невыплаты заработной платы ланкийским работникам в Псковской области. Таким образом, первые практические шаги обнаружили разрыв между преследуемыми задачами и фактическим уровнем организационной подготовки.

Факт, на который указал Леван Джагарян, выходит за рамки частных административных сбоев и свидетельствует о проблемах в обеспечении базовых трудовых прав, что способно поставить под сомнение перспективы дальнейшего наращивания взаимодействия. Для Шри-Ланки, экономика которой традиционно характеризуется высокой зависимостью от денежных переводов соотечественников, работающих за рубежом, подобные прецеденты представляют собой чувствительный сигнал и потенциальный барьер для развития двустороннего сотрудничества в миграционной сфере.

В целом, в развитии сотрудничества России со Шри-Ланкой наблюдается ряд системных барьеров и «узких мест».
Институциональные барьеры. На сегодняшний день между Россией и Шри-Ланкой отсутствует полноценное межправительственное соглашение об организованном наборе рабочей силы. Въезд ланкийских граждан осуществляется по визовому режиму, что усложняет процесс по сравнению с безвизовыми странами ЕАЭС и СНГ. Работодатели вынуждены самостоятельно заниматься оформлением приглашений, разрешений на работу и патентов, что создает дополнительные административные издержки.

Финансовые и санкционные ограничения. Помимо рисков невыплаты зарплат, существует системная проблема с переводами заработанных средств на родину. Несмотря на наличие межбанковских соглашений (например, между Народным банком Шри-Ланки (People’sBank) и Национальным Инвестиционно-Промышленным банком в России (НИПБ) и отдельных сервисов денежных переводов (например, «Мой МТС»), санкционное давление и фрагментация платежной инфраструктуры создают для мигрантов дополнительные риски.

Культурные и языковые барьеры. Ланкийцы, в отличие от мигрантов из постсоветских стран, где русский язык широко распространен, не владеют им. Отсутствие языковой компетенции требует дополнительных затрат на сопровождение (переводчики, адаптированные инструктажи) и усложняет интеграцию в трудовые коллективы. Это повышает издержки принимающей стороны и увеличивает риски производственного травматизма из-за непонимания правил охраны труда.

Социально-психологическая адаптация также представляет сложность. Религиозные, пищевые и бытовые привычки ланкийцев (преимущественно буддисты и мусульмане, вегетарианская культура питания) могут вступать в противоречие с устоявшимися практиками в общежитиях и на предприятиях, что при отсутствии системной работы создает почву для конфликтов.

Медицинская безопасность. Вопросы медицинского сопровождения трудовых мигрантов выходят за рамки индивидуального здоровья и напрямую связаны с национальной санитарно-эпидемиологической безопасностью. С 1 марта 2026 г. вступили в силу новые требования Минздрава РФ: к обязательному перечню анализов для иностранных граждан (ВИЧ, туберкулез, сифилис наркотические вещества и др.) добавляются гепатиты B, C и D. Срок прохождения медицинского освидетельствования для трудовых мигрантов составляет 30 дней с момента въезда. Шри-Ланка относится к регионам с высокой распространенностью ряда инфекционных заболеваний (лихорадка денге, кишечные инфекции), которые в России встречаются редко. При существующем порядке, когда скрининг проводится уже после прибытия, сохраняются риски завоза инфекций и их распространения в трудовых коллективах.

Особую тревогу вызывают санитарно-гигиенические условия, в которых зачастую проживают и работают мигранты. Высокая плотность размещения в общежитиях и бытовках, неудовлетворительное состояние санитарной инфраструктуры и несоблюдение элементарных норм личной гигиены создают благоприятную среду для возникновения и быстрого распространения инфекционных заболеваний.

Низкий уровень вакцинации среди прибывающих создает дополнительные риски для коллективного иммунитета. Отсутствие системной работы с мигрантами со стороны работодателей и региональных властей, языковой барьер и недостаточная медицинская грамотность повышают риски несвоевременного обращения за медицинской помощью, что может привести к затяжному течению заболеваний и их распространению среди местного населения. Кроме того, адаптация людей из тропического климата к условиям российских регионов требует отдельного медицинского сопровождения, которое на сегодняшний день не предусмотрено действующими программами трудовой миграции.

Таким образом, на текущем этапе трансграничные перемещения рабочей силы из Шри-Ланки в Российскую Федерацию следует квалифицировать как пилотный проект, реализация которого сопряжена с комплексом институциональных и операционных сбоев, характерных для начальных стадий подобных инициатив. В обозримой перспективе отсутствуют объективные предпосылки для формирования устойчивых миграционных потоков, способных оказать существенное влияние на сложившуюся структуру иностранной рабочей силы.

Данный пример служит индикатором более широкой системной проблемы: попытки масштабного привлечения трудовых ресурсов из регионов, традиционно не являющихся для России основными донорами (государства Азии, Африки, Латинской Америки), неизбежно наталкиваются на неразвитость обеспечивающей инфраструктуры. В отсутствие предварительно созданных механизмов организованного набора, правового сопровождения, санитарно-эпидемиологического контроля, языковой и социокультурной адаптации подобные начинания сохраняют фрагментарный характер и несут высокие риски для всех задействованных сторон – от принимающих работодателей до стран исхода мигрантов и самих трудовых мигрантов.

Георгий Толорая

Энергетический вызов
Перебои в энергоснабжении из-за конфликта в Персидском заливе стали триггером для прорыва в переговорах. В СРВ с начала военных действий стоимость бензина выросла на 50 %, дизельного топлива – на 70 %. Обнажилась структурная уязвимость вьетнамской энергетики: более 80 % импортируемой нефти поступает из региона Ближнего Востока. Под вопросом оказалась не только стабильность топливного рынка, но и конкурентоспособность всей вьетнамской экономики. В этой ситуации Россия, обладающая собственными ресурсами и логистическими возможностями, независимыми от Ближнего Востока, стала для Ханоя «спасательным кругом».

Подписаны документы по развитию совместного предприятия «Вьетсовпетро», флагмана российско-вьетнамского сотрудничества. Отмечено намерение развивать сотрудничество в области новых, чистых и возобновляемых источников энергии, а также строительство инфраструктуры для сжиженного природного газа (СПГ) с участием компании «НОВАТЭК» (она намерена поставлять СПГ и выразила готовность участвовать в развитии инфраструктуры: строительстве терминалов в Хайфоне, Куангнине, Тханьхоа и Кханьхоа).

С учетом стремления Вьетнама к углеродной нейтральности к 2050 году, российский СПГ – палочка-выручалочка на пути к «зеленой экономике». Для России – это шанс для долгосрочного присутствия в энергосистеме страны.

Атомный прорыв
Центральным событием визита стало подписание соглашения о строительстве первой во Вьетнаме АЭС – возрождение проекта «Ниньтхуан-1», замороженного в 2016 году (двух реакторов ВВЭР-1200 суммарной мощностью 2400 МВт). Возвращение к проекту – это не просто восстановление, а экзистенциальный выбор – Вьетнам таким образом решает вопрос национальной безопасности и суверенитета.

«Росатом» не просто возвращается в проект, но становится «технологическим интегратором». Премьер-министр РФ М. Мишустин справедливо отметил, что этот проект станет «новым символом дружбы» и даст мощный импульс для развития смежных областей – от фундаментальной науки до высоких технологий. Позитивно оценил основанную на традициях дружбы новую динамику отношений и Президент В. Путин на встрече с Фам Мин Чинем.

Логистическая связка и технологический суверенитет
В результате транспортного коллапса на Ближнем Востоке экономика Вьетнама испытала шок, и Россия смогла предложить спасительный выход. Маршруты через порты Санкт-Петербурга и Владивостока с участием FESCO и планы по расширению железнодорожных сервисов через территорию России и Казахстана (в обход нестабильных морских коридоров) могут превратить Россию в ключевой логистический хаб для вьетнамского экспорта в Европу. Экспорт СРВ, особенно продукции сельского хозяйства, мебели, под угрозой из-за роста страховых премий и задержек перевозок. Российские маршруты – стратегическое решение. А за Вьетнамом могут последовать и другие страны ЮВА.

Важно и подтверждение ранее заявленного курса на превращение науки и технологий в новый столп двустороннего сотрудничества. Договорено активизировать взаимодействие в рамках Тропического центра, а также развивать проекты в области искусственного интеллекта (ИИ), кибербезопасности и цифровизации государственных услуг. Показательно, что вьетнамские исследовательские институты присоединились к международным альянсам по ИИ, созданным при участии России. Сотрудничество по линии урбанистики намечено в ходе контактов зампредседателя Народного комитета г. Ханоя Чыонг Вьет Зунга с московским правительством.

Финансовое «бутылочное горлышко»
Как отмечают все специалисты, особенно с вьетнамской стороны, нерешённость вопросов финансовых расчетов – главное препятствие для торговли. В условиях, когда традиционные расчеты в долларах через SWIFT сопряжены с рисками вторичных санкций, важно углублять практику использования национальных валют (рубль и донг) и механизмов компенсационных сделок. Понятно, что в публичном поле этот аспект, связанный с обходом санкций, не рекламируется. Эксперты обращают внимание на существующие прецеденты: ранее Россия и Вьетнам использовали прибыль от совместных проектов в Сибири для погашения долгов по оборонным контрактам в обход западноцентричной системы международных расчетов. В условиях кризиса ликвидности и давления на вьетнамский донг (из-за удорожания импорта энергии) подобные механизмы могут использоваться шире, включая финансирование строительства АЭС и инфраструктурных объектов. Это выгодно обоим: для СРВ – в интересах снижения зависимости от западного давления, для России – обхода блокировок.

Политический «выхлоп» и региональное измерение
Активизация российско-вьетнамского сотрудничества на фоне ближневосточного кризиса имеет и геополитическое измерение. Для стран АСЕАН, которые также столкнулись с ростом цен на энергоносители, пример Вьетнама демонстрирует возможность выстраивания альтернативных цепочек (энергетических, логистических, технологических) в противовес традиционным под контролем Запада.

Фам Минь Чинь подчеркнул, что Россия остается «великой державой», а Вьетнам рассматривает РФ как «самого важного и надежного партнера в Европе», а В. Путин – что «Вьетнам был и остается нашим надежным партнером, нашим другом». Россия, используя вьетнамский плацдарм, получает возможность не только закрепиться в АСЕАН, но и предложить региону новые варианты в энергетике, логистике и технологиях. Это касается и электростанций (включая модульные реакторы), поставок нефти и СПГ, новых транспортных коридоров, независимых систем межбанковских расчетов. Это существенно повышает статус России как внерегионального игрока, способного предложить реальную защиту от внешних шоков.

Возможно, визит, хотя и носит признаки «реагирования на кризис», будет в будущем расценен как точка бифуркации – началу назревшему формированию новой стратегии. Ведь та же АЭС – это не просто объект, а инструмент увязки экономик на десятилетия вперед – он предполагает подготовку кадров, передачу технологий и стандартизацию. Поскольку Вьетнам нацелен на достижение «технологического суверенитета», Россия – логичный выбор, она дает доступ к критическим технологиям без избыточного политического давления.

Новые перспективы сотрудничества видятся в следующих плоскостях:
Атомный кластер: не только строительство АЭС, но и формирование системы поставок и эксплуатация. Сроки ввода АЭС (до конца 2031 года) ожидаются максимально сжатыми в интересах снижения СРВ от волатильного мирового энергетического рынка в рамках «евразийской альтернативы».

Развитие СПГ-хабов: Россия сыграет особую роль в создании терминалов, и газотранспортной инфраструктуры на юге Вьетнама, с возможным выходом на весь регион.

Создание альтернативных финансовых каналов: необходимо углубление использования систем передачи финансовых сообщений (аналог SPFS) для обеспечения бесперебойных расчетов по новым расширенным областям сотрудничества.

Технологический союз: сотрудничество должно перейти в плоскость технологического обмена, где российские технологии в кибербезопасности и искусственного интеллекта будут интегрированы в управление энергетической инфраструктурой Вьетнама, чтобы защитить ее от мировой киберагрессии.

Транспортная урбанистика: вьетнамская сторона выразила заинтересованность в участии России в проектировании и строительстве метро в Ханое и Хошимине, что дает новые возможности для российских транспортных и инжиниринговых компаний.

Цифровая экономика: внедрение российских систем распознавания (уже используемых на дорогах Вьетнама), сотрудничество в сфере облачных технологий и кибербезопасности.

Визит и подписанные соглашения знаменуют собой переход от традиционной модели торговли «покупатель–продавец» к возможности интеграционного альянса, призванного минимизировать внешние риски.

Нелли Семенова

Военная эскалация на Ближнем Востоке в начале 2026 г. привела к утрате контроля над региональными узловыми портами и морскими маршрутами (таб. 1), около 30 % которых вели непосредственно в/из КНР. Ситуация спровоцировала системный разрыв связей между производственными кластерами Китая и конечными рынками сбыта в Европе, Африке и на Ближнем Востоке, поскольку альтернативные маршруты либо отсутствуют, либо не обладают необходимой пропускной способностью (МТК «Север-Юг», Севморпуть).

Таблица 1. Судоходство на Ближнем Востоке: маршрутная сеть до марта 2026 г.

Источник: CHINA BRF LOGISTICS.

Сеть судоходных линий, функционировавшая на Ближнем Востоке до марта 2026 г. (таб.1), демонстрировала высокую степень интеграции китайских портов – Шанхай, Нинбо, Циндао, Шэньчжэнь, Гонконг – в глобальную логистику. Маршруты имели двухполюсную структуру: северный коридор через Ормузский пролив (порты Джебель-Али, Даммам) обслуживал энергетические и контейнерные потоки, южный, через Красное море (Джидда, Сокна, Акаба), обеспечивал транзит в Средиземноморье и Европу. Порт Джебель-Али выступал универсальным хабом, через который проходили маршруты всех перевозчиков (от ESL до COSCO и ZIM), что делало его критической точкой. Фидерные сети (GFS, TSL, RCL) замыкали китайские порты на красноморские хабы, создавая высокочастотную систему доставки товаров народного потребления и e-commerce. Сложившаяся сеть представляла собой оптимальные маршруты по критерию минимизации издержек ценой концентрации грузопотоков на двух «бутылочных горлышках»: Ормузском и Баб-эль-Мандебском проливах. Уязвимость китайской логистики определяется концентрацией критически важных позиций на ограниченном числе маршрутов через зоны текущей военной активности на БВ.

Анализ структуры китайского импорта (таб.2), позволяет выявить существенную зависимость национальной экономики от бесперебойного функционирования морских коридоров Ближнего Востока.

Таблица 2. Импорт и транзит КНР по судоходной сети Ближнего Востока до марта 2026 г.

Источники: Главное таможенное управление КНР; Государственное управление почты Китая; Пресс-канцелярия Госсовета; Ассоциация производителей бытовой техники Китая; и S&P Global.

Условные обозначения: * – данные представляют собой оценочные и агрегированные показатели, основанные на аналитике официальной статистики, отраслевых отчетов, данных СМИ.

Энергетический сегмент (оценочно 10–12 % импорта) является наиболее уязвимым, поскольку основные объемы нефти поступают через Ормузский пролив, а иранская нефть доставлялась через «теневые флоты» и транзит через Малайзию, что в условиях санкций и военной эскалации делает этот маршрут практически непроходимым. Еще более велика зависимость от импорта электроники и полупроводников (оценочно 24 %, интегральные схемы, процессоры, оборудование для производства чипов): критическая масса этих грузов следует через контейнерные хабы Джебель-Али, Джидду и Сингапур, а сбои в перевозках влекут нарушения в цепочках сборки готовой продукции, включая автомобилестроение. Продовольственная группа (около 6,5 %) в меньшей степени завязана на ближневосточный транзит (таб. 2). В импортной структуре практически отсутствуют «буферные» категории, способные оперативно заместить эти потоки, что превращает их перекрытие в экзистенциальный вызов для модели внешнеэкономической деятельности Китая, основанной на принципах just-in-time.

Экспортная структура Китая, замыкавшаяся на маршрутную сеть Ближнего Востока до марта 2026 г., выполняла функцию не только конечного рынка сбыта, но и критически важного транзитного узла. Электроника (около 20 % экспорта) направлялась через хабы Джебель-Али, Джидду и Сингапур для распределения на рынки Европы, Африки и БВ. Транспортное машиностроение (рост 13,4 %) также оказалось глубоко интегрировано в ближневосточную логистику: из 8,32 млн экспортированных автомобилей почти 15 % поставлено в страны Персидского залива. Трансграничная электронная коммерция (1,09 трлн юаней, 8,4 % экспорта) была жестко привязана к фидерным сетям, обеспечивавшим доставку через красноморские порты в Европу и Африку. Поставки металлов (прокат для строек в ОАЭ и Саудовской Аравии) и химической продукции (удобрения) замыкались на порты Персидского залива (таб. 3).

Таблица 3. Экспорт и транзит КНР по судоходной сети Ближнего Востока до марта 2026 г.

Источники: Главное таможенное управление КНР; Государственное управление почты Китая; Пресс-канцелярия Госсовета; Ассоциация производителей бытовой техники Китая; и S&P Global.

Условные обозначения: * – данные представляют собой оценочные и агрегированные показатели, основанные на аналитике официальной статистики, отраслевых отчетов, данных СМИ.

Предвосхищая сложившуюся турбулентность, Китай в 2020-е гг. осуществлял системный переход от модели внешнеэкономической деятельности, основанной на глобальных цепочках поставок, к модели стратегической автономии, институционально закрепленной и территориально распределенной. Пространственное перераспределение производительных сил в глубинные районы (Сычуань, Чунцин, Гуйчжоу) в сочетании с созданием пятиуровневой сети резервных хранилищ и принятием пакета законов о продовольственной, энергетической и минеральной безопасности свидетельствует о формировании «стратегического тыла», способного компенсировать утрату внешних источников сырья и транзитных коридоров (таб. 4).

Таблица 4. Укрупненная структура мобилизационных программ КНР

Источники: официальные сайты административных структур КНР; открытые научные и информационные издания КНР.

Пекин, учитывая накопленный опыт уязвимости перед перекрытием морских маршрутов и потерей доступа к критически важным ресурсам, создает параллельную систему обеспечения экономической безопасности, дублирующую и замещающую внешние звенья цепочек поставок внутри национальных границ. Это предоставляет временной лаг для проведения компенсаторных маневров и перестройки логистики, если такова возможна.

Константин Асмолов

Хотя о факте визита объявили буквально перед поездкой, он стал завершением долгого подготовительного периода. Глава МИД КНДР Чхве Сон Хи посещала Беларусь в 2024-2025 гг., а непосредственное приглашение последовало, когда в сентябре 2025 г. главы КНДР и РБ встретились в Пекине на торжественных мероприятиях, посвященных 80-летию завершения Второй мировой войны.

Главу РБ встречали очень торжественно, – не только «ковровая дорожка, военный оркестр и дети с флажками», но и специальная приветственная церемония в центре Пхеньяна, на которой присутствовала большая часть высшего руководства страны. В честь Лукашенко Ким Чен Ын устроил прием и торжественный концерт на ледовой арене (в программе, в том числе, песни на белорусском языке и любимое президентом РБ фигурное катание), а в завершение визита лично прибыл проводить своего визави в аэропорт. В этом смысле визит Лукашенко продолжает тренд октября 2025 г., когда на празднества, посвящённые 80-летию ТПК, прибыли премьер-министр Китая Ли Цян и экс-президент РФ Дмитрий Медведев.

Со своей стороны Лукашенко возложил венок к монументу «Освобождение», где почтил память погибших советских воинов, а также отдал дань уважения бывшим главам Северной Кореи Ким Ир Сену и Ким Чен Иру в Кымсусанском дворце Солнца.

Стороны отметили, что экономики двух стран взаимодополняемы, и Минск и Пхеньян равно стремятся к многополярному миру, придерживаясь сходной позиции по ключевым вопросам повестки дня.

Главный итог визита – договор о дружбе и сотрудничестве. Кроме того, было подписано еще около десяти соглашений о расширении взаимодействия примерно в десяти сферах – от промышленности и сельского хозяйства до образования, здравоохранения и информационного обмена, и активные заявления обоих руководителей о том, что отношения двух стран вышли на новый этап.

Стоит отметить, что страны начинают сотрудничество практически заново. После резолюции СБ ООН 2017 г. и последующей пандемии COVID-19 торговля между двумя странами существенно сократилась, а дипломатические контакты свелись к минимуму. Хотя в Минске есть посольство КНДР, посольство РБ в Пхеньяне на данный момент не существует. На 2024 г. объем торговли двух стран составлял 0,01 % их внешнеторгового оборота. По сути, КНДР и РБ заново открывают друг друга.

В свете итогов визита можно выделить следующие перспективные направления сотрудничества двух стран. Во-первых, это расширение взаимной политико-дипломатической поддержки. По итогам визита президент РБ дал указание о создании посольства Беларуси в КНДР (северокорейское посольство в Минске уже функционирует) и введении между двумя странами безвизового режима. Возобновлена прерванная в 2017 г. под влиянием международной обстановки работа межправительственной комиссии под руководством заместителей глав правительств двух стран, плодотворно сотрудничают внешнеполитические ведомства, что означает больше визитов высокого уровня в краткосрочной перспективе.

С одной стороны, Лукашенко оказался первым лидером европейской страны, который в XXI веке посетил Северную Корею, с другой – учитывая стигматизацию Белоруссии коллективным Западом и сложившийся образ «последнего диктатора Европы», неудивительно, что государства, «записанные в страны-изгои», начинают более плотно сотрудничать между собой.

Более того, в определенной мере Лукашенко представлял не только собственно РБ, но и Союзное государство России и Белоруссии. По просьбе президента РФ Владимира Путина Лукашенко возложил цветы в знак благодарности за помощь в СВО, а во время посещения памятника советским воинам рядом с корзиной цветов от президента РБ Александр Лукашенко возложил букет цветов от президента РФ.

Во-вторых, сотрудничество в сфере здравоохранения, образования и культуры. Это важно, так как оно минимально противоречит санкциям Совета Безопасности ООН, в рамках которых в Северную Корею запрещены поставки товаров, которые могут рассматриваться как товары двойного значения. Кроме того, для обслуживания долгосрочных объектов, безусловно, потребуется большее количество людей, владеющих белорусским или корейским языками. Это означает, что белорусское корееведение, которое пока скорее ориентировано на РК и не всегда представлено специализированными кафедрами, может рассчитывать на больший уровень поддержки со стороны государства.

Третье направление сотрудничества – сельское хозяйство. Северокорейскую сторону могут заинтересовать белорусские пищевые стандарты или опыт агрогородков как способ решения проблемы продовольственной самодостаточности. Что же до поставок в Северную Корею белорусского картофеля, по поводу которого некоторые западные эксперты успели пошутить, то они, скорее всего, маловероятны: хотя разведение картофеля началось ещё при Ким Чен Ире, в КНДР он традиционно воспринимался как еда «совсем бедняков», и поэтому необработанный картофель пока не приживается; в основном его перерабатывают на муку или лапшу.

Дальнейшие направления сотрудничества могут находиться в «серой зоне», и хотя западные эксперты воспринимают их как должное, автор воспринимает их исключительно как возможные.

Первое направление касается сотрудничества, связанного с СВО. При этом, хотя польские СМИ уже отписались, что «визит в КНДР состоялся в период укрепления трехстороннего политического и военного сотрудничества между Пхеньяном, Москвой и Минском», прямого военно-технического сотрудничества, видимо, не будет, так как представители армии и ВПК с северокорейской стороны на переговорах лидеров отсутствовали. Скорее всего, взаимодействие будет носить характер обмена технологиями, обучения в военных академиях друг друга или иных вариантов обмена опытом.

Второе направление может касаться Белоруссии как хаба параллельного импорта, который может затрагивать не только Россию, но и КНДР. Так что стороны могли изучать возможности обхода санкций, хотя это может касаться не современной ситуации, а близкого или далёкого будущего, которое будет отличаться либо усилением конфронтации между Западом и треугольником Москва–Минск–Пхеньян, либо дальнейшим падением авторитета ООН, в ходе которого санкционные механизмы перестанут воспринимать как нечто обязывающее.

Третье «серое» направление, связано с тем, что образ Лукашенко позволяет ему открыть некоторое количество «ящиков Пандоры» с существенно меньшими политическими и репутационными потерями, чем президенту РФ или другой европейской страны. В этом контексте северокорейская рабочая сила, которая выигрывает у других гастарбайтеров по соотношению цена–качество–безопасность, может скорее появиться в РБ, чем в РФ.

Понятно, что последние три пункта отражают личное мнение автора и о том, в какой мере подобные договорённости обсуждались и действительно будут претворяться в жизнь, мы узнаем только через некоторое время. Однако тренды глобальной турбулентности безусловно будут подталкивать Пхеньян и Минск к большему уровню сотрудничества, и, возможно, что визит Лукашенко в марте 2026 года – только первая ступенька на большом пути.

Кирилл Лихачев

В последние 5–7 лет укрепление научно-технического и инвестиционно-экономического сотрудничества с США и развитыми странами Запада стало приоритетным для развития экономики Индии. При этом геополитические факторы зачастую вносят коррективы в индийскую экономическую политику. В частности, Иран входил в число 3–4 крупнейших поставщиков углеводородов в Индию до введения Вашингтоном антииранских санкций в 2019 г. После в Нью-Дели были вынуждены значительно сократить закупки, пересмотрев соотношение рисков и выгод в условиях избытка предложений на рынке.

С другой стороны, отказ Нью-Дели присоединяться к антироссийским санкциям в 2022 г. предопределил выход России на первое место среди всех экспортеров нефти в Индию уже в 2023–2024 гг., несмотря на индийскую политику диверсификации. Ранее Россия не входила в первую десятку поставщиков нефти в Индию. Важность отношений с Россией в стратегически значимых сферах (военно-техническое сотрудничество, атомная энергетика) и выгодные цены на энергоресурсы в условиях глобальной турбулентности компенсировали риски от растущего недовольства Вашингтона.

В текущих условиях оценка рисков и выгод упирается в невозможность надежного прогнозирования непредсказуемой политики президента Д. Трампа. Расчет Вашингтона на повторение «венесуэльского сценария» для Ирана не оправдался. Блокировка Ормузского пролива для судоходства, осуществленная вооруженными силами Ирана, привела к резкому росту и высокой волатильности мировых цен на нефть и удобрения. Через Ормузский пролив проходит более 20 % мировой торговли нефтью и значительная часть поставок СПГ и с/х удобрений.

Ожидаемое разрастание американо-иранского конфликта (наземная операция ВС США для смены режима в Иране) напрямую влияет на волатильность мировых рынков и перестраивание торгово-логистических цепочек в Евразии. Сложившаяся ситуация усиливает значение России как ключевого поставщика энергоресурсов и удобрений для Индии, но свидетельствует о зависимости российско-индийского сотрудничества от характера индийско-американских связей.

1. Нефтегазовое сотрудничество и удобрения. Индия импортирует более 80 % потребляемой нефти, значительная часть которой традиционно идет из стран Персидского залива через Ормузский пролив. С начала конфликта цены на нефть выросли более чем на 40–50 % и периодически превышались до $120 за баррель. Если в феврале 2026 г. российские сорта продавались в Индию примерно со скидкой $13 за баррель к марке Brent, то уже в марте российская нефть сорта Urals стала продаваться на $4–5 выше Brent. Таким образом, за 1 месяц изменение цены в пользу российских поставщиков составило примерно $17–18 за баррель. В условиях спекуляций нефтяными фьючерсами и общей волатильности рынка даже такие расценки помогают стабилизировать индийскую экономику, крайне зависимую от импорта энергоресурсов.

При сохранении блокады пролива ряд прогнозов допускает рост цен до $180–200 за баррель. Удары Ирана по СПГ-хранилищу в Катаре и газовым объектам в Саудовской Аравии и ОАЭ обусловили рост цен на газ и привели к росту мировых цен на удобрения более, чем на 40 %. Это значительно усиливает инфляционные и продовольственные риски для стран-импортеров, включая Индию. Угроза быстрого роста затрат в агросекторе и нехватка сжиженного нефтяного газа для бытового потребления разгоняют потребительскую инфляции в Индии. Россия является одним из крупнейших поставщиков удобрений в Индию, что усиливает зависимость Индии от поставок российской агрохимической продукции. Таким образом, при высоких мировых ценах российские предложения остаются конкурентоспособными даже при сокращении или отмене скидок, обусловленных влиянием американских санкций. Длительность сложившейся конъюнктуры напрямую зависит от сроков урегулирования американо-иранского конфликта.

2. Фактор США и санкционное давление. Американский фактор остается главным ограничителем развития российско-индийских отношений. США одновременно стремятся ограничивать доходы России, поддерживать стратегическое партнерство с Индией и контролировать мировые цены на нефть. Санкционная политика США становится гибкой и меняется в зависимости от ситуации на мировом нефтяном рынке. В частности, закупки российской нефти Индией с декабря 2025 г. по февраль 2026 г. сократились на 25–30 % из-за давления Вашингтона и новых санкционных ограничений. После старта иранской кампании Минфин США выдал в марте временное исключение, позволяющее Индии как минимум до апреля покупать российскую нефть в прежних рекордных объемах. Важность поддержки индийской экономики предопределила временный отказ Вашингтона от усиления антироссийских санкций в отношении Нью-Дели. Данный пример демонстрирует значительное влияние внешнеполитических интересов Вашингтона на политику энергетической безопасности Индии. Это обусловлено существенной технологической и инвестиционной зависимостью Индии от США (в т. ч. в рамках программы критических и двойных технологий TRUST и интересов американских технологических гигантов).

С другой стороны, уровень стратегической устойчивости (strategic resilience) давлению со стороны США у Индии весьма высокий. Традиционным способом ее поддержания является диверсификация закупок и поиск альтернативных вариантов для сохранения баланса в отношениях с ключевыми партнерами. В условиях очевидного деструктивного влияния внешней политики США на международные процессы, усиление диверсификации будет укреплять стратегическую автономию и устойчивость Индии.

3. Транспортно-логистические маршруты и альтернативы. Нестабильность Ормузского пролива повышает значение альтернативных транспортных маршрутов между Россией и Индией. Возможность скорого прекращения военных действий представляется маловероятной, так как в текущих условиях блокада Ормузского пролива работает в пользу иранской стороны. В сложившихся условиях Иран может использовать контроль над проливом как инструмент регулирования судоходства. В частности, Тегеран открыл проход через Ормузский пролив для судов дружественных стран (Китай, Индия, Россия). Индийские СМИ опровергают сообщения западных и отраслевых источников о том, что Иран мог взимать до $2 млн за безопасный проход отдельных судов через пролив. Учитывая стратегический характер отношений с Ираном, Россия может оказаться в более выгодном положении по сравнению с рядом крупнейших экспортеров нефти и товаров в Индию морским путем через данный регион.

С другой стороны, развитие транспортных маршрутов через Иран (в т. ч. иранский сегмент МТК «Север–Юг») маловероятно в краткосрочной перспективе ввиду военного конфликта и общей неопределенности перспектив развития страны. Нестабильность морских маршрутов через Ближний Восток повышает стратегическое значение евразийских и арктического транспортных маршрутов. В этих условиях значительно возрастает интерес Индии к участию в развитии проектов Северного морского пути и Трансарктического транспортного коридора как альтернативных маршрутов торговли между Европой и Азией. Тем не менее, упомянутые проекты не обладают необходимой пропускной способностью и зависят от сезонных изменений.

4. Сотрудничество в ключевых сферах. Россия последовательно стремится расширить позиции на индийском рынке вооружений за счет передачи технологий, локализации производства и совместных разработок. Для Индии военно-техническое сотрудничество с Россией важно с точки зрения развития собственного военно-промышленного комплекса и диверсификации поставщиков вооружений. Конфронтационная политика Вашингтона на Ближнем Востоке и возросшая нагрузка на американский ВПК для обеспечения кампании против Ирана делает ВТС с Россией более привлекательным для Индии в настоящее время.

На этом фоне стремление индийского правительства к развитию атомной энергетики для обеспечения роста своей цифровой экономики и научно-технологического потенциала (дата-центры, облачные хранилища и пр.) усиливает заинтересованность Индии в использовании малых модульных реакторов. Существующий технологический уровень позволяет российской стороне делать выгодные и перспективные предложения о сотрудничестве в данной сфере с условием передачи технологий и создании совместных проектов.

Выводы
В краткосрочной перспективе нестабильность Ормузского пролива приводит к росту мировых цен на нефть и удобрения, увеличивает доходы России и усиливает зависимость Индии от поставок российских энергоресурсов и агрохимической продукции. При этом для Индии сотрудничество с США имеет принципиальное значение для модернизации экономики, технологического развития и укрепления позиций в глобальной торгово-экономической системе. Конфликт США и Израиля с Ираном демонстрирует риски зависимости Индии от санкционной и внешнеэкономической политики США. Это усиливает стремление Индии к диверсификации внешнеэкономических партнеров и логистических маршрутов. В этой связи Индия будет стремиться избегать действий, которые могут привести к ухудшению отношений с США, но развивать сотрудничество с Россией как надежным партнером в ключевых сферах сотрудничества.

В этих условиях стратегические интересы России должны быть направлены на использование текущей ситуации для формирования долгосрочной экономической и технологической взаимозависимости с Индией. Для снижения зависимости от конъюнктуры мирового нефтяного рынка и ситуации в Ормузском проливе особое внимание может быть уделено обсуждению возможных среднесрочных и долгосрочных контрактов на поставки российской нефти и удобрений в Индию. Важными условиями для этого являются: 1) существенное понижение уровня текущей спекулятивной цены; 2) направление накопленных рупий на индийских счетах на инвестиции в совместные проекты на территории Индии, включая нефтехимию, производство удобрений, энергетику и цифровую инфраструктуру; 3) особый акцент на долгосрочном научно-технологическом сотрудничестве в сферах освоения космоса, атомной энергетики, энергетического машиностроения, совместных военных разработок, информационных технологий и биотехнологий.

Представляется, что комплексное предложение по ключевым направлениям сотрудничества обеспечит укрепление стратегической устойчивости Индии в условиях развивающейся инвестиционно-технологической зависимости от США. Это позволит ослабить степень американского влияния в сфере высоких технологий и заложить основу для диверсификации двустороннего сотрудничества между Россией и Индией.

Роман Сафронов

В рамках Государственно-конфессиональных отношений (далее – ГКО) в Китае за рассматриваемый период произошел целый ряд значимых событий.

Прежде всего, особо значимым для политической жизни страны, а, следовательно, и для религиозной ситуации, стало проведение с 4 по 12 марта так называемых двух сессий, то есть параллельных заседаний Всекитайского собрания народных представителей – высшего законодательного органа страны, и Всекитайского комитета Народного политического консультативного совета Китая (далее – ВК НПКСК), совещательного органа, представляющего некоммунистические партии, деловые круги, религиозные организации и другие социальные группы.

Особую важность этому мероприятию в 2026 году придает тот факт, что это рубеж между XIV и XV пятилетками, то есть время подведения итогов и постановки задач на будущее.
В сфере религии следует прежде всего обратить внимание на представленный 5 марта доклад премьера Государственного совета КНР Ли Цяна (李强). Религии в нем посвящено только одно предложение, тем не менее, оно очень показательно. Из него прямо следует, что в рамках основных направлений работы партии в этой сфере курс на китаизацию религии и дальнейшие изменения правовой базы в религиозной сфере будут сохраняться.

На заседаниях «двух сессий» 12 марта был принят новый закон «О содействии национальному единству и прогрессу» (中华人民共和国民族团结进步促进法), который вступит в силу с 1 июля 2026 года. Закон не регулирует религию как самостоятельную область, но встраивает ее в рамки национальной политики и межнационального единства. Ключевая рамочная норма предписывает формирование у всех граждан «правильного взгляда на религию» (正确的宗教观) наряду с правильными взглядами на государство, историю, нацию и культуру (статья 12).

Если говорить конкретно о государственно-конфессиональных отношениях, то закон возлагает несколько обязанностей на религиозные организации (статья 46): проводить просветительскую работу по укреплению сознания «общности китайской нации» (铸牢中华民族共同体意识), придерживаться курса на китаизацию религий (宗教中国化方向), направлять духовенство и верующих на продвижение патриотизма, содействие межнациональному согласию, религиозной гармонии и социальной сплоченности. На первое место религиозная организация должна ставить именно решения КПК и социалистическую идеологию с китайской спецификой.

В нескольких статьях закона устанавливаются прямо связанные с религией запреты на вмешательство из-за границы под маской религии или прав человека (статья 10), на вмешательство в брачные отношения под маской религиозных убеждений (статья 40), на проведение провокаций или умышленное обострение конфликтов на основании религиозных убеждений (статья 53), на осуществление религиозного экстремизма (宗教极端活动) (статья 62).

Закон не предоставляет религиозным организациям новых прав, но значительно расширяет их юридически закрепленные обязанности перед государством. Религия допустима ровно в той мере, в какой она служит укреплению общности китайской нации и подчиняется курсу китаизации; любой выход за эти рамки квалифицируется как уголовное или административное правонарушение.

Говоря о конкретном воплощении партийных установок в работе религиозных организаций, необходимо подчеркнуть, что с 2016 года общей рамкой является политика китаизации религий, а одной из инициатив в ней – «всестороннее и строгое управление религией» (全面从严治教).

Эта инициатива берет начало на Всекитайском совещании по религиозной работе (全国宗教工作会议) 2021 года, когда Си Цзиньпин сформулировал этот принцип как официальную задачу. До этого в установках о религиозной работе (например, в рамках совещаний 2015 и 2016 гг.) звучала менее жесткая риторика, а основная работа должна была фокусироваться на «руководстве» (引导) и «адаптации» (适应). На совещании 2021 года произошел переход от «управления» к «строгому управлению».

Этот сдвиг оказал влияние на последующие версии нормативных актов. Предполагалось, что работа здесь должна идти сразу по нескольким направлениям. Прежде всего, это укрепление внутренней дисциплины через контроль руководства. Параллельно шла работа по детализации законов и подзаконных актов (法治化), чтобы они могли регулировать любой религиозный вопрос.

Содержательно же эта работа выстраивалась вокруг двух приоритетов: утверждения высшего приоритета социалистических ценностей и китайской культуры, а также возложения на религиозные организации ответственности за политическое и идеологическое воспитание верующих.
Далее, социалистические ценности и китайская культура должны занимать главенствующее положение. Наконец, формирование политического сознания верующих и их идеологическое воспитание становится прямой обязанностью религиозных организаций.

Катализатором практической реализации этой инициативы сегодня стал произошедший в июле 2025 года скандал с настоятелем монастыря Шаолинь Ши Юнсином (释永信). Против него был выдвинут достаточно длинный список обвинений, среди которых и хищение средств и имущества храма, и нарушение буддийских заповедей, и поддержание неподобающих отношений с несколькими женщинами, и рождение внебрачных детей.

Этот кризис вышел за рамки индивидуального проступка и обнажил проблемы китайских религиозных институтов, управляемых государством. Случай с Ши продемонстрировал, как можно злоупотреблять сложившейся моделью отношений с государством.

Одним из самых заметных последствий скандала и органичным продолжением инициативы по управлению религией стало проведение общенациональной образовательной кампании под названием «Изучайте правила, соблюдайте заповеди, уделяйте особое внимание дисциплине и поддерживайте имидж» (学法规、守戒律、重修为、树形象), которое началось в октябре 2025 г. и которое продолжается по сей день.

Для руководства страны эта кампания не разовая акция или дисциплинарная мера. Официально это комплекс мероприятий по долгосрочному управлению религиозной сферой как в идеологическом, так и в институциональном смысле, который практически реализует политику китаизации религий. Для этого каждая общегосударственная религиозная организация должна ещё более сосредоточиться на изучении правовых норм и неукоснительном следовании законам, регламентам и решениям партийных органов. Соблюдение заповедей той или иной религии также трактуется в этом юридическом смысле и перестает быть исключительно религиозно-нравственной задачей.

Работа кампании строится на основе механизма «изучение – проверка – исправление» (学, 查, 改). Иными словами, прежде всего, на систематическом освоении нормативной базы, затем на поиске нарушений в работе религиозных организаций и, наконец, на устранении этих нарушений. При этом результатом работы по устранению ошибок должны стать закрепленные в нормативных актах изменения, причем долгосрочным результатом кампании, таким образом, должно стать реформирование внутренней структуры религиозных организаций.

В рамках кампании представители всех конфессий выдвинули «Инициативу по поддержке бережливости, отказу от расточительства и практике праведной веры» из семи пунктов.

До сегодняшнего дня на официальных сайтах пяти религиозных организаций Китая были опубликованы сотни материалов о кампании и инициативе (авторы которых как простые священнослужители, так и епископы и даже главы самих организаций), а также отчеты о проведении сотен мероприятий по всей стране с разъяснениями сути кампании. Высказанные представителями религиозных организаций позиции объединяет то, что они стремятся показать, что практические шаги по китаизации предпринимаются не из принуждения и никак не противоречат их собственным религиозным позициям.

В этом контексте буддизму следует уделить больше внимания. Поскольку скандал с Ши Юнсином имеет прямое отношение к буддизму, именно он повлек за собой наиболее масштабные изменения, касающиеся инициативы по строгому управлению религией.

Пристальное внимание нужно обратить на структурные и нормативные изменения в Китайской буддийской ассоциации (далее – КБА). 28-29 декабря 2025 г. состоялось 11-е Всекитайское собрание представителей КБА, в работе которого приняли участие и председатель ВК НПКСК Ван Хунин, и директор ГУДР Дуань Ицзюнь, что указывает на особую важность мероприятия.

На собрании были приняты изменения в Устав КБА (изменения ранее вносились в 2010, 2015 и 2020 годах, текст с изменениями пока не опубликован), которые закрепили создание нового органа – Совет ревизоров БАК (中国佛教协会第一届监事会), который будет заниматься надзором над поведением членов ассоциации.

До сих пор такие органы существовали на провинциальном уровне (в провинции Шэньян с 2021 года, в провинции Хубэй – с 2023, а в провинциях Цзилинь и Цзиньцзян – с 2024,), но на общенациональном уровне это первый случай. Целью создания органа прямо называется правовая нормализация и стандартизация управления религиозными объединениями.

Можно констатировать, что регуляция системы ГКО в Китае становится более жесткой и конкретной. Решения партийных органов доводятся до общегосударственных религиозных организаций, которые в свою очередь передают их на низовой уровень. Следует подчеркнуть, что исполнение партийных установок обеспечивается не столько административными методами, сколько установкой самих организаций на самоконтроль.

Конкретные результаты работы в этой сфере заключаются в том, что недавно принятый закон о национальном единстве обязывает религиозные организации стать в первую очередь источниками государственной идеологии, а религиозного учения только во вторую. Ответ на вопрос, как конкретно это делать, дает воспитательная кампания. При этом проходящая параллельно реформа структуры КБА свидетельствует о том, что принципы самоконтроля религиозной организации также определяются партией.

Следует подчеркнуть, что курс на «всестороннее и строгое управление религией» (全面从严治教) за пять лет прошел путь от декларации до реализации. Теперь он призван не корректировать отдельные нарушения решений партии в религиозной сфере, а стать основанием для масштабного реформирования религиозных организаций сообразно с требованиями КПК.